Пауза.
— Да.
Юрист Романа на мгновение прикрыл глаза.
Эта ошибка была уже непоправимой. Можно было говорить о позднем раскаянии, о желании восстановить связь, о внутреннем переломе. Но признать под протокол, что иск последовал после отказа в финансовой помощи, — это означало самому снять с дела красивую оболочку и оставить голую суть.
Я не посмотрела на Мирона Семеновича, но почувствовала, как он рядом чуть выпрямился. Судья снова сделала запись.
Затем зачитали письменные объяснения Ларисы. Юрист Романа попытался возразить против приобщения, говорил о том, что сведения касаются другого брака и не относятся напрямую к предмету спора. Мирон Семенович спокойно ответил, что эти сведения характеризуют устойчивый способ поведения истца в семейных и финансовых отношениях, а также подтверждают корыстный мотив обращения.
Судья документы приобщила.
Секретарь читал ровно, без выражения. От этого текст Ларисы звучал еще жестче. Нерегулярная работа. Попытки после развода получить деньги. Давление на жалость. Перекладывание ответственности. Никаких ярких фраз, никакой мести. Только факты, изложенные человеком, который слишком хорошо знал Романа.
Роман смотрел вниз. Его пальцы лежали на краю стола, и я заметила, как он несколько раз сжал их, потом разжал. Наверное, ему было неприятно слышать, как его жизнь раскладывают по пунктам. Возможно, впервые за долгое время он оказался в месте, где нельзя было перебить, уйти, отключить телефон или сказать: «Ты не понимаешь». Здесь понимали слишком хорошо.
Последними зачитали объяснения Назара.
Когда секретарь произнес: «Я не отрицаю биологического родства…», Роман поднял голову. Сначала он смотрел на секретаря, потом перевел взгляд на сына.
Назар сидел спокойно. Взгляд направлен вперед, лицо почти неподвижное. Он слушал собственный текст так, будто это был документ, а не кусок его жизни. Но я знала его лучше. Видела, как чуть напряжена линия челюсти. Видела, как пальцы на колене не двигаются совсем — слишком неподвижны, чтобы это было случайно.
Секретарь дошел до фразы: «Отец — это тот, кто растит, защищает и присутствует».
В зале стало особенно тихо.
Я слышала, как где-то в коридоре хлопнула дверь. Как скрипнул стул у юриста Романа. Как судья перевернула страницу. Семь слов, написанные девятнадцатилетним человеком, вдруг оказались точнее всех юридических формулировок.
Роман опустил глаза.
После этого судья объявила перерыв на пятнадцать минут.
Мы вышли в коридор. Там было холоднее, чем в зале. Назар сразу подошел к окну, посмотрел вниз на заснеженный двор, потом достал телефон. Мирон Семенович закрыл папку и сказал негромко:
— Идет хорошо.
— Насколько хорошо? — спросил Назар.
— Достаточно, чтобы они начали думать о выходе.
Сын кивнул.
Я стояла рядом и впервые за утро позволила себе выдохнуть чуть глубже. Не расслабиться — до этого было далеко. Но напряжение перестало быть таким острым. Внутри появилась твердая уверенность: мы стоим на земле, а не на зыбком мосту.
Минут через пять из зала вышел юрист Романа. Он направился прямо к Мирону Семеновичу.
— Могу переговорить с вами? — спросил он.
— Говорите.
Юрист бросил короткий взгляд на меня, потом на Назара.
— Мой клиент готов отозвать требование о содержании. При условии, что ваша сторона не будет инициировать вопрос о взыскании с него задолженности за прошлые годы.
Он говорил деловито, без лишних эмоций. Как человек, который понимает: позиция проседает, нужно спасать хотя бы часть.
Мирон Семенович повернулся ко мне.
Я посмотрела на юриста Романа. Он был молод, но не глуп. И прекрасно понимал, почему предлагает именно это. Убрать самое слабое, самое очевидно корыстное требование, но оставить установление отцовства как потенциальный рычаг на будущее. Сегодня откажется от денег. Завтра передумает. Или не завтра. Через год. Через два. Снова появится, снова заявит, что имеет право.
— Нет, — сказала я.
Юрист чуть поднял брови.
— В чем ваша позиция?
— Оба иска должны быть отозваны. Полностью. Без условий. Только в этом случае мы не будем поднимать вопрос о прошлых выплатах.
— Но требование об установлении отцовства является самостоятельным правом истца.
— Правом, которым он не пользовался девятнадцать лет, — ответила я. — И вспомнил о нем только после того, как получил отказ в деньгах. Суд это услышал. Вы тоже.
Юрист не стал спорить сразу. Он смотрел на меня внимательно, оценивая, блефую ли я.
— Вы действительно готовы инициировать взыскание? — спросил он.
— Да.
Это было не совсем то, чего я хотела. Я не мечтала тратить еще месяцы на новые бумаги, заседания, объяснения, экспертизы возможных сроков, споры о суммах. Но готовность была настоящей. Роман должен был это понимать. И его юрист тоже.
— Я передам клиенту, — сказал он.
— Передайте.
Он ушел к Роману, который стоял у противоположной стены, почти спиной к нам.
Назар посмотрел на меня.
— Ты правда готова этим заниматься?
— Если придется.
— А если не придется?
— Тогда лучше не тратить на него больше жизни, чем он уже забрал.
Сын кивнул. В его лице мелькнуло что-то похожее на уважение, но он не сказал ничего. Только убрал телефон в карман и снова посмотрел в окно.
Перерыв закончился.
Мы вернулись в зал. Юрист Романа попросил слово и заявил ходатайство об отложении рассмотрения дела в связи с намерением сторон обсудить возможное урегулирование.
Судья посмотрела на него поверх очков.
— Сколько времени вам необходимо?
— Две недели.
— Неделя, — сказала судья. — Следующее заседание назначается через семь дней. Если документы об урегулировании или отказе от требований не поступят, рассмотрение продолжится.
Она закрыла папку.
— Заседание окончено.
Мы вышли в коридор. Роман шел позади, и я слышала его шаги, но не оборачивалась. У лестницы Мирон Семенович остановился.
— Он отзовет, — сказал он. — После сегодняшнего у него нет разумного продолжения.
— Разумного — нет, — ответила я. — Но Роман не всегда выбирает разумное.
— В этот раз у него есть юрист. А юрист, если он не совсем безответственный, объяснит ему цену упрямства.
Назар застегнул куртку.
— Есть хочется, — сказал он вдруг. — Здесь рядом есть нормальное место с роллами. Пойдем?
