Дверь тихонько открылась. Вошел отец, Леонид Павлович — высокий, седой, с лицом, будто высеченным из камня. Он всегда был моей опорой. Он тихо поставил на тумбочку пакет с водой и йогуртами, сел на стул рядом с кроватью и взял мою руку в свою. Его ладонь была теплой и надежной.
— Как ты, дочка? — его голос был тихим, но в нем чувствовалась сталь.
Я отвернулась к стене.
— Все хорошо.
— Ксюша, посмотри на меня!
Я медленно повернула голову. В его глазах было столько боли и тревоги, что мне стало стыдно. Я ведь звонила ему, когда все началось. Сквозь слезы и спазмы я рассказала ему всё.
— Папа, он… — голос сорвался. — Он сказал… что он с женщиной, а не с инкубатором.
Отец замер. Его пальцы на моей руке сжались так сильно, что костяшки побелели. Я видела, как меняется его лицо: от недоверия к осознанию, от осознания — к холодной, концентрированной ярости. Он не кричал, не стучал кулаком по столу. Он просто замолчал. И эта тишина была страшнее любого крика.
— Я понял, — произнес он деловым тоном, словно обсуждал условия нового контракта.
Я знала, что это значит. Мой отец никогда не прощал предательства. А то, что сделал Вадим, было хуже предательства. Это было объявление войны, и он проиграл её, даже не зная, что она началась.
Четыре дня в роддоме пролетели как в тумане. Я почти не спала, проводя всё время с малышками, кормила их, меняла пеленки, просто смотрела на их крошечные личики. Они были моей вселенной, моим спасением. Я старалась не думать о Вадиме.
Отец звонил дважды в день, спрашивал о самочувствии и ни разу не упомянул моего мужа. На выписку он приехал один. Молча помог мне одеться, аккуратно взял у медсестры два драгоценных конверта и повез нас не домой, к Вадиму, а в свой большой загородный дом, где я выросла.
— Здесь тебе будет спокойнее, — коротко объяснил он…
Обсуждение закрыто.