— Нина Семеновна! — Мухина наконец оторвалась от телефона, и в этом взгляде было столько холода, что его хватило бы на небольшой ледокол. — В этой сумке находятся мои сугубо личные вещи. И я предпочитаю не выпускать их из поля зрения ни на секунду.
— Да-да, разумеется, я просто из чистого участия хотела… — Свекровь потянулась к кожаной ручке, и ее пальцы скользнули по дорогому материалу с такой жадной тоской, что Борис невольно отступил от окна подальше.
— Мама, сядь на место. Пожалуйста, сядь и перестань трогать чужое имущество.
Нина Семеновна послушно опустилась на край стула, но ее глаза продолжали лихорадочно метаться от сумки к дверному проему с частотой неисправного маятника, у которого окончательно сорвало все настройки торможения. Регина наблюдала за этим спектаклем из кухни через узкую щель в дверях и видела, как свекровь ерзает, подается вперед при каждом шорохе гостьи и испуганно откидывается назад, стоит Борису просто повернуть голову в ее сторону.
— Ой, Эльвира Робертовна, какая у вас сумочка очаровательная! — Свекровь предприняла обходной маневр, всплеснув руками с таким фальшивым восторгом, что даже Груня в кухонном закутке скривилась, будто от зубной боли. — Кожа просто изумительная, такой благородный блеск. Я точь-в-точь такую видела в нашем городском торговом центре на первом этаже, всего за 15 тысяч стояла, ну просто копия вашей!
Мухина медленно, с достоинством античной статуи, повернула голову. Наступила тишина, длившаяся три долгих секунды, в течение которых было слышно только мерное тиканье часов в прихожей и то, как Борис на выдохе закрыл лицо ладонями. Мухина молча взяла свою сумку, переложила ее на колени и защелкнула замок с сухим, демонстративным щелчком, от которого в комнате стало еще на пару градусов холоднее.
Из кухни донесся звонкий металлический звук — это Регина выронила ложку в раковину, потому что ее плечи уже тряслись от беззвучного смеха, который она отчаянно пыталась задавить, кусая губы.
— Груня, — прошептала она, пытаясь обрести дыхание. — Я сейчас просто здесь на месте и скончаюсь от этой красоты.
— Не вздумай умирать, Регинка, — Груня стояла рядом, тоже яростно закусив губу. — Рано тебе еще. Тут, судя по всему, начинается самое зрелищное действие.
И оно действительно началось через минуту. Нина Семеновна, чей лоб покрылся мелкой испариной, а пальцы истерзали салфетку до состояния тугого жгута, вдруг резко привстала, покачнулась и вцепилась в спинку кресла.
— Ой, что-то мне совсем нехорошо, в глазах потемнело, я сейчас упаду…
Она сделала шаг к дивану, и ее ноги, подкошенные вполне осязаемым ужасом, решили окончательно уйти в бессрочный отпуск. Тело свекрови со всей возможной грацией обрушилось на журнальный столик. Фарфоровый чайник исполнил акробатическое сальто и разлетелся на куски, а горячая ромашка щедрым потоком хлынула на персидский ковер. Сумка Мухиной соскользнула с колен, с глухим стуком ударилась о паркет, и защелкнутый минуту назад замок предательски раскрылся.
На ковер высыпалось все содержимое: кошелек, пудреница, помада, визитница и тот пухлый конверт, из которого веером выпорхнули пачки пятитысячных купюр, вальяжно разлетевшиеся прямо к ногам Эльвиры Робертовны. В комнате воцарилась такая мертвая тишина, что стал отчетливо слышен шум проезжающей за окном машины.
Из дверного проема донесся грохот — это Груня, наблюдавшая за сценой из-за угла, выронила поднос с чистыми чашками. Фарфор разбился вторым каскадом, и Груня, отшатнувшись, испуганно прижала ладони к раскрасневшимся щекам…
