Павлик шел на поправку. К концу недели он уже сидел на кровати, просил книжки, рисовал карандашами. Галина рассказывала ему сказки на ночь — про Ивана Царевича, Жар-птицу, Бабу-Ягу. Павлик слушал, затаив дыхание, и засыпал с улыбкой на губах. Андрей стоял за дверью, слушал эти сказки и чувствовал, как что-то внутри оттаивает. Медленно, болезненно, как замерзшая рука в теплой воде.
Вечером, когда Павлик заснул, Галина пошла на кухню. Достала муку, яйца, масло. Начала месить тесто для пирогов. Андрей вошел следом, остановился у стола.
— Что печешь? — спросил он, засунув руки в карманы.
— Пироги с капустой, — ответила Галина, не поднимая глаз. — Пашеньке понравятся. Он любит сдобное.
Андрей смотрел, как она месит тесто. Руки ее двигались уверенно, ловко. Она пересыпала муку на стол, раскатывала, лепила. Тесто под ее пальцами становилось послушным, мягким.
— Вот так, — говорила она сама себе. — Тесто надо с душой месить. Тогда пироги получаются пышными.
Андрей постоял еще немного, потом подошел ближе.
— А можно я попробую? — спросил он неловко, и голос его прозвучал как у мальчишки.
Галина подняла голову, посмотрела на него. В глазах ее блеснули слезы, но она улыбнулась.
— Конечно, сынок, — сказала она, отодвигаясь. — Иди сюда.
Андрей подошел к столу, испачкал руки мукой. Галина показала, как месить: не давить, а мягко вминать, складывать. Андрей повторял неуклюже, тесто прилипало к пальцам, разваливалось.
— Не торопись, — говорила Галина, смеясь. — Тесто чувствует, когда его мнут с раздражением.
Павлик проснулся от шума, вышел на кухню в пижаме, босиком.
— Что вы делаете? — спросил он, потирая глаза.
— Пироги лепим, — ответил Андрей, и на лице его появилась улыбка. — Хочешь помочь?
Павлик кивнул, забрался на стол. Галина дала ему кусок теста, показала, как лепить. Они втроем стояли у стола, перепачканные мукой, и лепили пироги. Смеялись, когда у Павлика пирог разваливался. Андрей месил тесто и вдруг понял, что смеется. Просто смеется, не натянуто, не по обязанности. Смеется так, как не смеялся годами.
Пироги поставили в печь. Запах пошел по дому — теплый, уютный, как в детстве. Андрей сел за стол, смотрел на мать, на сына. Павлик болтал без остановки, рассказывал Галине про школу, про друзей. Галина слушала, кивала, гладила его по голове.
— Знаешь, мам, — начал Андрей, и голос его стал тише. — Я тебе не рассказывал. Жена. Она ушла, когда Пашке было четыре года.
Галина подняла голову, посмотрела на него.
— Изменила, — продолжал Андрей, вертя в руках кружку с чаем. — Уехала с другим. Сказала, что я для нее — мертвец. Что я не живу, а работаю. Что у меня вместо сердца — калькулятор.
Он замолчал, сжав кружку сильнее.
— Я сам все тащу на себе, — сказал он. — Пытаюсь быть хорошим отцом, но не получается. Ребенку нужна женщина. Чтобы он понимал, что такое любовь. А я? Я не умею так любить, как любит мать. Или бабушка.
Галина протянула руку через стол, накрыла его ладонь своей.
— Ты умеешь, сынок, — сказала она тихо. — Просто забыл. Но научишься снова.
Андрей посмотрел на ее руку — морщинистую, натруженную, теплую. И вдруг вспомнил.
Флешбэк. Он маленький, лет пять. Стоит на табуретке у стола. Мама рядом, молодая, красивая, в цветастом платье. Отец сидит у окна, читает газету. На плите пекутся пироги, пахнет домом, семьей, счастьем.
— Мама, а можно я тоже буду лепить? — спрашивает маленький Андрюша.
— Конечно, солнышко, — улыбается мама, давая ему кусок теста. — Лепи.
Андрюша лепит, старательно, высунув язык. Пирог получается кривой, но мама хвалит: «Какой молодец! Самый красивый пирог». Отец подходит, обнимает маму за талию, целует в щеку. Она смеется. Андрюша смотрит на них и думает, что так будет всегда.
— Я это помнил, — сказал Андрей, возвращаясь в настоящее. — Все это время помнил. Как мы были счастливы.
Галина заплакала, тихо уткнувшись в ладони.
— Прости, что забыла потом, — прошептала она сквозь слезы. — Водка все стерла. Все счастье, все воспоминания. Я убила их сама.
Андрей встал, обошел стол, обнял мать. Она прижалась к его плечу, рыдала, а он гладил ее по спине, как она когда-то гладила его.
— Хватит, мам, — сказал он. — Хватит себя казнить.
На следующий день к дому подъехала черная «Волга». Из нее вышел пожилой мужчина в длинной рясе — отец Сергий, местный священник. Лицо его было добрым, морщинистым, глаза — ясными, спокойными.
— Галина Петровна дома? — спросил он, снимая шапку.
Андрей кивнул, пригласил внутрь. Галина вышла из кухни, увидела батюшку и обрадовалась.
— Отец Сергий! — воскликнула она, подходя. — Как же я рада вас видеть!
Они обнялись, как старые друзья. Священник посмотрел на Андрея, протянул руку.
— Вы, должно быть, Андрей? — спросил он. — Галина Петровна много о вас рассказывала.
Андрей пожал его руку, кивнул молча. Они сели за стол, пили чай. Галина рассказывала о Павлике, о его болезни, о том, как они теперь живут втроем. Отец Сергий слушал, кивал, улыбался.
— Бог милостив! — сказал он. — Он дает вторые шансы тем, кто искренне кается.
После чая Галина ушла на кухню. Андрей остался с батюшкой наедине. Они молчали, потом Андрей не выдержал.
— Как ее простить? — спросил он, сжимая кружку. — Она украла мое детство. Я 30 лет ненавидел ее. Как мне это отпустить?…
Обсуждение закрыто.