— выдохнул он.
— Ты никогда не бываешь дома, — продолжал Павлик, и слезы побежали по его щекам. — Ты все время работаешь. Ты смотришь на меня, будто я тебе мешаю. А бабушка Галя… Она готовила оладьи. Она была рядом.
Павлик развернулся и пошел к двери. Остановился на пороге, не оборачиваясь.
— Я тебя не люблю, — сказал он тихо, и дверь захлопнулась за ним.
Андрей сидел на кровати, глядя на закрытую дверь. Руки его тряслись. Внутри что-то раскололось, будто стена, которую он строил годами, рухнула разом.
Ночью Андрей не спал. Он лежал в постели, глядя в потолок, и слышал, как тикают часы на стене. Каждый тик был как удар молота. В голове всплыли воспоминания. Он маленький, сидит у окна в детдоме. За окном идет снег большими хлопьями. Другие дети играют, кричат, но он сидит один, прижавшись лбом к холодному стеклу. «Может, мама придет?» — думал он тогда. — «Может, она исправилась? Может, она меня любит?»
Но она не пришла. Никогда.
Андрей встал, подошел к комоду. Открыл верхний ящик, достал фотографию Павлика. Мальчик улыбался на снимке, но глаза его были пустыми. Такими же, как у Андрея в детдоме. Он смотрел на фото и вдруг увидел себя. Того самого маленького мальчика, который ждал маму у окна. Который вырос и поклялся никогда не быть слабым. Но что он сделал? Он стал таким же, как она. Только вместо водки у него были деньги, контракты, встречи. Он бросил сына. Точно так же, как мать бросила его.
Андрей положил фото обратно, закрыл ящик. Прошел на кухню, налил воды. Стоял у окна, глядя на ночной город. Утром Андрей принял решение. Он достал телефон, нашел номер администрации Маковой. Набрал, ждал, пока ответят.
— Алло? — донесся женский голос.
— Мне нужна информация, — сказал Андрей. — Найдите мне Ольженко Галину Петровну. Деревня Маковая. Сообщите все, что знаете о ней.
Он положил трубку, стоял у окна, глядя на рассвет. Небо медленно светлело, окрашиваясь в розовые и золотистые тона. Где-то вдалеке пропел петух. Андрей не знал, зачем он это делает. Не знал, что скажет, когда приедет. Но он знал одно: он должен вернуться. Чтобы понять. Чтобы разобраться. Чтобы, может быть, простить. Или хотя бы попытаться.
Стук в дверь был резким, требовательным. Галина вздрогнула, роняя ложку в кастрюлю с супом. Она вытерла руки о фартук, подошла к двери, открыла. На пороге стоял Андрей. Один. Без охраны, без Павлика. В простой темной куртке, джинсах. Лицо его было усталым, под глазами залегли тени.
— Андрюша? — выдохнула Галина, хватаясь за косяк.
— Мне нужно поговорить, — сказал он сухо, не глядя ей в глаза.
Галина кивнула, отступила в сторону. Андрей вошел, огляделся. Изба была такой же: чистой, скромной, пахнущей травами и печным дымом. На столе стояла кастрюля с супом, рядом — нарезанный хлеб.
— Садись, — предложила Галина тихо, указывая на лавку.
Андрей сел. Галина села напротив. Между ними легло молчание, тяжелое, густое, как туман. За окном ворона каркнула, взлетела с ветки рябины. Андрей достал из кармана конверт, положил на стол. Конверт был толстым, набитым купюрами.
— Возьми, — сказал он, не поднимая глаз. — Это все, что я могу.
Галина посмотрела на конверт, потом на сына. Медленно подняла руку, отодвинула конверт к нему.
— Мне не нужны деньги, сынок, — сказала она тихо, и голос ее дрожал. — Мне нужно знать, что у тебя все хорошо. Что ты здоров. Что ты счастлив. И что ты… Что ты сможешь меня простить.
Андрей вскинул голову. Глаза его полыхнули.
— Простить? — голос его был как хлыст. — За что? За то, что ты променяла меня на водку? За то, что я в семь лет остался без матери?
Он встал резко, стул скрипнул. Андрей прошелся по комнате, сжимая и разжимая кулаки.
— Ты знаешь, каково это? — продолжал он, и голос его стал тише, но от этого страшнее. — Лежать на койке и думать: почему она меня бросила? Что я сделал не так?
Галина закрыла лицо руками, плечи ее затряслись.
— Я не оправдываюсь, Андрюша, — прошептала она сквозь слезы. — Я виновата. Я сломала твою жизнь. Но я изменилась. Пятнадцать лет здесь, в этой избе. Каждый день молюсь. Ни капли алкоголя. Работаю до изнеможения. Я не та женщина, что тебя бросила.
Андрей остановился у окна, глядя на дорогу. Кулаки его были сжаты так, что костяшки побелели. Внутри шла война: ненависть против боли, боль против тоски по матери, которую он так и не смог похоронить.
— Мне нужно подумать, — сказал он наконец, разворачиваясь к двери.
Галина встала, шагнула к нему.
— Андрюша, подожди.
— Нет, — отрезал он, не оборачиваясь. — Не сейчас.
Он вышел из избы, хлопнув дверью. Галина осталась стоять посреди комнаты, обняв себя за плечи, глядя на закрытую дверь.
Андрей шел по деревне пешком. За ним медленно ехал джип, водитель не отставал, держась на почтительном расстоянии. Дорога была грязной, осенние лужи хлюпали под ботинками. Пахло прелыми листьями и дымом из труб. Он не знал, куда идет. Просто шел, потому что стоять на месте было невыносимо.
— Молодой человек! — окликнул его женский голос.
Андрей обернулся. К нему подходила пожилая женщина в теплом платке, с корзиной яиц в руках. Лицо ее было добрым, морщинистым, глаза внимательные.
— Вы сын Галки Ольженко, да?
Обсуждение закрыто.