Отец Сергий посмотрел на него внимательно, сложил руки на столе.
— А ты не украл детство своего сына, работая сутками? — спросил он спокойно. — Ты был рядом с ним? Обнимал? Говорил, что любишь?
Андрей замолчал. Слова священника ударили его, как пощечина.
— Грех один, Андрей, — продолжал отец Сергий. — Отсутствие любви. Твоя мать грешила алкоголем. Ты грешишь работой, деньгами, гордыней. Результат один — ребенок растет без любви.
Андрей опустил голову. Внутри что-то рухнуло, будто стена, которую он строил годами.
— Я повторил ее ошибку, — прошептал он. — Боже, я сделал с Пашкой то же самое, что она со мной.
Отец Сергий положил руку ему на плечо.
— Но ты еще можешь это исправить, — сказал он твердо. — Пока не поздно.
Ночью Андрей не спал. Он вышел на веранду, сел на скрипучие ступени. Небо было усыпано звездами, воздух — холодным, свежим. Пахло хвоей и дымом из труб. Галина вышла следом, укуталась в платок, села рядом.
— Не спится? — спросила она тихо.
— Не спится, — кивнул Андрей.
Они сидели молча, глядя на звезды. Потом Андрей повернулся к ней.
— Мама! — сказал он, и голос его дрожал. — Я… Я хочу попробовать. Попробовать простить. И себя тоже.
Галина заплакала. Она обняла его, прижала к себе, гладила по голове.
— Спасибо, сынок! — шептала она. — Спасибо.
Они сидели так долго, обнявшись под звездным небом. А где-то в доме спал Павлик, укрытый бабушкиными одеялами, и ему снились добрые сны.
Калитка скрипнула так громко, что Галина вздрогнула, роняя половник в кастрюлю. Она вытерла руки о фартук, выглянула в окно. По двору к дому шла женщина, грузная, в старом пуховике, с красным лицом и мутным взглядом. Галина узнала ее сразу и похолодела.
Тамара. Старая подруга. Та самая, с которой они когда-то пили до беспамятства, валялись в канавах, орали песни под окнами. Галина вышла на крыльцо, закрыв за собой дверь. Не хотела пускать ее в дом, где спал Павлик.
— Галка! — заорала Тамара, махая рукой. — Ты ли это? Живая?
Она подошла ближе, и от нее несло перегаром так, что Галина поморщилась. Тамара выглядела ужасно: лицо опухшее, глаза красные, зубы почерневшие.
— Здравствуй, Тома! — сказала Галина сдержанно, не приглашая войти.
— Да ты чего такая хмурая? — рассмеялась Тамара, качаясь на месте. — Я же к тебе в гости. Слышала, что ты тут объявилась. Думаю, дай зайду, старые времена вспомню.
Она полезла в карман, достала бутылку водки, помятую, наполовину пустую.
— Давай, Галка, по старой памяти, — предложила она, протягивая бутылку. — Одну рюмочку. За встречу.
Галина отступила на шаг, покачала головой.
— Я не пью, Тома! — сказала она твердо. — И не начну.
Тамара захохотала — громко, пьяно, с хрипотцой.
— Да ладно тебе! — махнула она рукой. — Святая нашлась. Или сыночка боишься? Слышала я, что он тут, богатенький твой. Небось стыдно перед ним?
Галина сжала кулаки, но молчала. Тамара шагнула ближе, ткнула ее в плечо пальцем.
— Да брось ты, Галка! — сказала она, качая головой. — Ты же такая же, как я. Алкашка. Один раз алкашка — навсегда алкашка. Думаешь, молитвами отмоешься? Не выйдет.
Она снова протянула бутылку. Галина смотрела на нее. На эту бутылку, мутную, с облупившейся этикеткой. И внутри что-то дрогнуло. Она помнила этот запах. Этот вкус. Как водка жгла горло, а потом становилось легче. Как весь мир терял резкость, становился мягким, нереальным. Как можно было забыться, перестать думать, перестать мучиться. Рука ее дрогнула. Поднялась, потянулась к бутылке.
— Вот видишь, — усмехнулась Тамара, подавая ей бутылку. — Узнаю свою старую подругу.
Галина взяла бутылку. Холодное стекло в руке. Тяжелое. Знакомое. Она смотрела на нее, и в голове пронеслись картины. Как она пила после смерти мужа, как забывала покормить Андрюшу, как он плакал у окна, а она валялась, пьяная, на полу.
— Да пей уже, — подтолкнула Тамара. — Чего тянешь?
Галина медленно откручивала крышку. Руки тряслись. Она поднесла бутылку к губам, вдохнула запах. Резкий, едкий. И вдруг ее накрыла тошнота, отвращение, ужас. Но она не опустила бутылку. Стояла, держала ее у рта, не в силах ни выпить, ни отбросить.
— Ну же, — подначивала Тамара. — Одну рюмочку. Не умрешь.
Галина закрыла глаза. Внутри шла битва: желание забыться против страха потерять все снова. Водка против сына. Прошлое против будущего. Ее губы коснулись горлышка бутылки.
— Бабушка! — раздался детский крик.
Галина резко открыла глаза. Павлик стоял на крыльце, в пижаме, босиком, с испуганным лицом.
— Бабушка, не надо! — закричал он, бросаясь к ней.
Он схватил ее за руку, пытался вырвать бутылку. Галина смотрела на него, на его огромные испуганные глаза, и бутылка выпала из ее рук. Упала на землю, разбилась вдребезги. Водка разлилась по земле, впиталась в грязь. Галина опустилась на колени, обняла Павлика, прижала к себе. Мальчик обнял ее в ответ, зарылся лицом в ее плечо.
— Не пей, бабуля! — шептал он, всхлипывая. — Пожалуйста, не пей!
Галина рыдала, гладила его по голове.
— Не буду, внучек! — шептала она. — Никогда не буду!
Андрей стоял у окна, смотрел на эту сцену. Он видел все: как мать держала бутылку, как боролась сама с собой, как Павлик ее спас. Что-то сжалось у него в груди так больно, что стало трудно дышать. Он вышел на крыльцо. Тамара все еще стояла рядом, качалась, смотрела на разбитую бутылку с сожалением.
— Пошла отсюда! — сказал Андрей тихо, но так, что Тамара вздрогнула.
— Чего ты?
Обсуждение закрыто.