Дорога заняла три часа. Автобус трясло на ухабах, пахло бензином и чьим-то несвежим обедом. Иван сидел у окна, смотрел на проплывающие мимо поля и деревни и репетировал в уме, что скажет. В областном центре он спросил у первого встречного, где находится епархия. Ему объяснили: через весь город, возле старого собора. Иван шел пешком почти час, заблудился дважды, но наконец нашел.
Епархия располагалась в старом двухэтажном здании из красного кирпича. Дверь была тяжелой, деревянной, с облупившейся краской. Иван толкнул ее и вошел. Внутри пахло ладаном, старой бумагой и воском. Коридор был узким, с потрескавшимся линолеумом и выцветшими обоями. Из одной из комнат доносились голоса. Иван постучал. — Войдите, — отозвались изнутри.
Он открыл дверь и увидел кабинет, заставленный книгами и иконами. За столом сидел пожилой священник лет шестидесяти с седой бородой и добрыми глазами. На нем была простая черная ряса, на груди деревянный крест. — Здравствуйте, — сказал Иван, переступая порог. — Мне нужен совет. Священник поднял голову от бумаг, которые читал, и внимательно посмотрел на Ивана. — Присаживайтесь, — предложил он, указывая на стул напротив.
— Отец Василий. Слушаю вас. Иван сел, положив руки на колени. Они дрожали, и он спрятал их под стол. С чего начать? Со статуи? С чуда? С прадеда? — Я из деревни Тарасовка, — начал он медленно. — У нас там статуя появилась. Божьей Матери. И люди приходят, молятся. Было чудо: мальчик пошел, который не мог ходить.
Отец Василий слушал молча, сложив руки на груди. Не перебивал, не кивал, просто слушал. — Я узнал недавно, что мой прадед был священником, — продолжил Иван. — Его расстреляли в пятьдесят третьем. Я не знал об этом. Но когда узнал, я понял, что должен продолжить. Стать священником, построить храм. Он замолчал, ожидая реакции.
Отец Василий молчал еще несколько секунд, потом медленно кивнул. — Это серьезное решение, — сказал он негромко. — Путь будет трудным. Нужно учиться, сдавать экзамены, пройти подготовку. Несколько лет уйдет. Вы готовы? — Не знаю, — честно признался Иван, поднимая взгляд. — Я только учусь верить. У меня больше вопросов, чем ответов. Но я знаю, что это моя судьба. Чувствую.
Отец Василий улыбнулся тепло, по-отечески. — Сомнения — это часть веры, — сказал он, вставая из-за стола. — Если бы у вас не было сомнений, я бы усомнился в вашей искренности. Веру нужно строить как дом, по кирпичику. Начнем? Иван почувствовал, как что-то сжалось в груди: не от страха — от облегчения. Он кивнул, не доверяя голосу. Отец Василий подошел к книжному шкафу, достал несколько толстых книг и положил их на стол.
— Катехизис, Евангелие с комментариями, история церкви. Начнем с этого, — сказал он, постукивая пальцем по обложке. — Читайте, изучайте, приезжайте каждую субботу. Буду проверять, отвечать на вопросы. Через полгода посмотрим, готовы ли вы к следующему этапу. Иван взял книги, тяжелые, пахнущие типографской краской и старой бумагой. Он прижал их к груди, как что-то драгоценное. — Спасибо, — выдавил он хрипло. — Я не подведу.
— Не мне обещайте, — улыбнулся отец Василий, провожая его к двери. — Богу обещайте. И себе. Иван вышел из епархии, когда солнце уже клонилось к закату. Город был шумным, чужим, незнакомым. Он шел к автобусной станции, прижимая к груди книги, и чувствовал, как внутри все переворачивается. Жизнь его менялась: он больше не был просто лесником-одиночкой.
Он был тем, кто идет к цели, к своему призванию. Автобус обратно шел долго, трясясь на ухабах, останавливался в каждой деревне. Иван сидел у окна, смотрел на темнеющее небо и думал о прадеде. О том, как тот тоже когда-то принимал решение стать священником. Тоже боялся, сомневался, не знал, справится ли. Но справился. Прошел свой путь до конца. И Иван пройдет, потому что теперь знает зачем.
Когда автобус подъехал к Тарасовке, была глубокая ночь. Иван вышел, вдохнул родной воздух — пахло весной, землей, свежестью — и пошел к дому. Книги были тяжелыми, но он нес их легко, потому что это был не груз. Это была дорога. Первый гвоздь вбили в июле 1994 года, когда солнце стояло в зените и воздух дрожал от жары. Иван держал доску, Михалыч бил молотком — три удара, четкие и уверенные.
Звук разносился по участку, и все пятнадцать человек, собравшихся здесь, замерли, слушая. Это был не просто звук, это было начало. Иван изменился за полтора года: лицо стало строже, в глазах появилась какая-то новая глубина. Он учился, каждую субботу ездил в областной центр к отцу Василию, читал книги до глубокой ночи, молился по утрам перед статуей. Днем работал лесником, вечером помогал людям у статуи, отвечал на вопросы, объяснял непонятное, просто слушал тех, кому нужно было выговориться.
А еще он планировал строительство храма. Инициативная группа собралась в мае. Пятнадцать человек: мужчины и женщины, старики и молодые, все разные, но с одной целью. Сидели в доме у Марии Петровны, пили чай, спорили, считали. Денег в коробке набралось немного: хватило бы на пару мешков цемента и связку досок. — Негусто. Как строить будем? — спросил Михалыч, крутя в пальцах карандаш. — Средств-то кот наплакал.
— Будем приносить, что есть, — ответила Мария Петровна, разливая чай. — У кого доски — доски, у кого гвозди — гвозди, у кого гривны — гривны. — А у кого руки — руки, — добавил Иван, глядя на собравшихся. — Будем строить сами, всей деревней. И строили. Михалыч, которому исполнилось семьдесят лет, стал главным по плотницким работам. Он всю жизнь строил сараи, амбары, заборы, его руки знали дерево так, будто разговаривали с ним.
Теперь он говорил всем, кто слушал: — Я всю жизнь сараи строил, — повторял он, отмеряя доску. — Храм построю напоследок. Чтоб Господь знал, что не зря жил. Работали с утра до вечера. Мужчины снимали рубашки, женщины повязывали платки и таскали ведра с водой. Дети бегали рядом, подносили инструменты, следили, чтобы никто без дела не стоял. Запах свежеструганого дерева, пота и земли стоял над участком с рассвета до заката.
Работали молча, сосредоточенно, останавливаясь только на обед: хлеб, вареные яйца, квас из бочки. Иван работал наравне со всеми: копал, пилил, таскал доски. Руки покрылись мозолями, спина болела по вечерам, но он не останавливался. Это был его храм, его путь. Однажды в конце августа, когда фундамент был почти готов, на участок пришел Геннадий Павлович, тот самый бывший чиновник, который два года назад требовал убрать статую…
Обсуждение закрыто.