Иван заметил, как ее пальцы стиснули ремень сумки до побеления костяшек. — Врачи говорят, что Леша никогда не будет ходить нормально, — продолжила она, не отводя взгляда от святыни. — С рождения проблемы. Мы везде были, что только не пробовали, но врачи разводят руками. Иван посмотрел на мальчика. Тот сидел на краю скамейки, раскачивая костылями, как качелями. Лицо спокойное, но в глазах что-то взрослое — та тихая покорность, которая появляется у детей, слишком много узнавших о боли.
— Понятно, — сказал Иван, не зная, что еще можно сказать. — Ну, я не мешаю. Если что, я поблизости. Он собирался уйти, но Людмила Сергеевна вдруг схватила его за рукав. — Подождите, — попросила она. — Можно я здесь побуду? Помолюсь? — Конечно, — ответил Иван, освобождая рукав. — Это общее место. Оставайтесь сколько нужно.
Женщина кивнула благодарно, достала из сумки платок, повязала его на голову и медленно опустилась на колени прямо на холодную землю. Сложила руки, закрыла глаза и начала шептать молитву. Иван отошел к дальнему краю участка, присел на корточки и сделал вид, что проверяет забор. На самом деле он просто не знал, куда деться. Уйти было неловко: вдруг что-то случится, женщина одна с ребенком. Но и оставаться рядом казалось неправильным — слишком личное, слишком интимное.
Людмила Сергеевна молилась долго. Очень долго. Губы ее шевелились непрерывно, слова сливались в одну тихую мелодию. Слезы текли по щекам, но она не вытирала их, только прижимала ладони к груди, будто пыталась достать что-то глубоко внутри. Час прошел. Потом второй. Иван сидел, перебирая в руках сухие ветки, ломая их на мелкие кусочки. Ветер шелестел листвой, где-то каркала ворона, из деревни доносились глухие звуки: лай собаки, стук топора, далекий голос.
Леша сидел на скамейке, терпеливый и молчаливый. Смотрел на маму, потом на статую, потом снова на маму. Потом вдруг начал шептать что-то себе под нос, то ли повторяя за матерью, то ли свои слова произнося. Иван перестал ломать ветки и замер. Мальчик встал. Просто встал, без костылей, без поддержки. Костыли остались лежать на скамейке. Секунду Леша стоял неподвижно, будто проверяя, что земля под ногами твердая.
Потом сделал один шаг. Осторожный, шаткий, но самостоятельный. Потом второй. Потом третий. Людмила Сергеевна обернулась на шорох травы под ногами сына и замерла с открытым ртом. — Леша? — выдохнула она, не веря. Мальчик улыбнулся. Широко, искренне — так, как улыбаются детей, когда у них получается что-то важное. И побежал.
Не пошел, а побежал по траве, вокруг статуи, смеясь и спотыкаясь, падая на колени и поднимаясь снова. Женщина закричала, не от боли, а от радости, какой-то дикой, неконтролируемой радости. Бросилась к сыну, обняла его, прижала к себе так крепко, что мальчик засмеялся и попытался вырваться. — Мама, отпусти, я бегу! — кричал он, барахтаясь в ее объятиях. — Видишь? Я бегу! Иван стоял у забора, не в силах сдвинуться с места.
Холод пошел по спине, по рукам, по ногам, будто его окунули в ледяную воду. Сердце билось так громко, что он слышал его стук в ушах. Это было невозможно. Он видел ортопедические аппараты, видел костыли, видел, как мальчик еле передвигался. А теперь этот же мальчик бегал по траве, смеялся и кричал от счастья. Людмила Сергеевна плакала, стоя на коленях, обнимая сына и целуя его лицо, волосы, руки.
Леша смеялся и пытался вырваться, чтобы побежать еще. — Спасибо! — шептала женщина, глядя на статую сквозь слезы. — Спасибо, спасибо, спасибо! Иван сделал шаг вперед, потом еще один. Ноги не слушались, двигались сами, как чужие. Он подошел к скамейке, посмотрел на брошенные костыли, на ортопедические аппараты, аккуратно расстегнутые и снятые. — Как? — спросил он хрипло, обращаясь не то к женщине, не то к самому себе. — Как это возможно?
Людмила Сергеевна подняла на него глаза, красные, опухшие от слез, но счастливые. — Чудо! — прошептала она просто. — Это чудо! Иван сел на скамейку, потому что стоять больше не было сил. Он смотрел, как Леша бегает по участку, как пробует прыгать, как падает и поднимается, смеясь. Смотрел, как мама обнимает его снова и снова, боясь отпустить. А статуя стояла там же, где стояла всегда.
Темная, спокойная, неподвижная. Лицо Богоматери смотрело вдаль, мимо людей, мимо счастья, мимо слез. Словно говорила: «Я здесь. Я всегда была здесь. Просто ты не замечал». Иван сидел и понимал, что только что его жизнь изменилась навсегда. Что больше он не сможет отмахнуться, сказать, что это все выдумки и случайности. Потому что он видел своими глазами.
Видел невозможное. И теперь все было по-другому. Новость разлетелась по Тарасовке быстрее лесного пожара. К вечеру того же дня к статуе шли целыми семьями: смотреть, проверять, убеждаться. Женщины плакали, мужчины молчали и чесали затылки, старики крестились и шептали молитвы. Иван стоял в стороне, прислонившись к забору, и смотрел на все это как на что-то нереальное.
Он пытался найти объяснение. Может, у мальчика была истерическая параплегия? Читал когда-то, что такое бывает: психологический блок, а не физическая травма. Или врачи ошиблись с диагнозом. Или аппараты были не нужны с самого начала. Но объяснения не складывались. Он видел, как Леша передвигался на костылях. Видел металлические скобы на ногах.
Видел, как мать молилась два часа подряд. И видел, как мальчик встал и побежал. Никакая логика этого не объясняла. Неделя прошла в каком-то лихорадочном ритме. К статуе приезжали люди из соседних сел, из города, даже из областного центра. Участок превратился в место паломничества. Кто-то принес иконы, кто-то свечи, кто-то цветы…
Обсуждение закрыто.