— Не надо, сынок, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Я дорогу знаю. Ты лучше за святыней присмотри.
Она скрылась за углом дома культуры, и Иван остался один. Один со статуей, лопухами и странным ощущением, которое никак не проходило. Он стоял посреди участка, смотрел на Богоматерь и чувствовал, как по спине снова ползут мурашки. Это было глупо, совершенно глупо. Кусок дерева не может влиять на человека, не может вызывать дрожь в руках и учащенное сердцебиение. Это все выдумки, религиозное мракобесие, о котором ему рассказывали в школе.
Но руки все еще дрожали. Иван развернулся и быстро пошел прочь, сунув руки в карманы. Солнце клонилось к закату, воздух становился прохладнее, где-то вдалеке кто-то колол дрова, и мерные удары топора разносились по деревне. Дома он умылся холодной водой из-под крана, заварил крепкий чай и сел у окна. Обычный вечер, обычный дом, обычная жизнь. Но ощущение не проходило.
Оно сидело где-то под ребрами, тяжелое и непонятное, и не давало покоя. Иван вспомнил, как держал мешок, как под пальцами чувствовалась твердая гладкая поверхность статуи, как волна прошла через него в тот момент, когда мешок открылся. Вспоминал, как бабушка смотрела ему в глаза и говорила, что он здесь много сделает. Мужчина потер лицо ладонями, пытаясь прогнать наваждение. Завтра все пройдет, забудется, вернется обычная жизнь: лес, обход, тишина.
Никаких святынь, никаких странных бабушек с пророчествами. Но когда он лег спать, закрыл глаза и попытался уснуть, перед ним все равно стояло темное лицо Богоматери, смотрящее сквозь него куда-то вглубь, туда, где он сам боялся заглядывать. Неделя прошла быстро и буднично, как всегда в конце лета. Иван обходил лес, помечал деревья под вырубку, ремонтировал изгородь возле кордона — обычные дела, которые не требовали размышлений. Статую он старался не вспоминать, хотя пару раз проходил мимо того участка.
Она стояла там же, среди лопухов, неподвижная и молчаливая, ничего не изменилось. Он почти убедил себя, что все то странное ощущение было вызвано усталостью и жарой. Просто мозг сыграл с ним шутку, такое бывает. В субботу Иван зашел в магазин за хлебом и спичками. Магазин был единственный на всю Тарасовку: маленький, душный, с облупившимися полками и скрипучими половицами. Продавщица Тамара, женщина лет пятидесяти с крашеными рыжими волосами, стояла у окна и оживленно беседовала с соседкой Зинаидой.
— Ну, я же говорю, не смогли поднять! — рассказывала Тамара, перебирая монеты в кассе. — Витька и Серега вчера вечером пошли туда. Думали статую эту на металлолом сдать, так как денег на спиртное не было. Иван замер у прилавка с консервами, прислушиваясь. — И что? — спросила Зинаида, облокотившись на прилавок. — А ничего, — хмыкнула Тамара. — Не смогли сдвинуть вдвоем. Серега потом в трезвом виде говорил, будто она к земле приросла: толкали, тянули — ноль. Плюнули и ушли.
— Может, пьяные были? — предположила Зинаида, качая головой. — Серега трезвый был, я точно знаю. У него жена зарплату отобрала, — возразила Тамара. — Ваня Покровский со старушкой нес, а два мужика здоровых поднять не могут. Странно, правда? Иван подошел к кассе, положил хлеб и спички на прилавок. Тамара замолчала, но глаза у нее блеснули любопытством.
— Слышал? — спросила она, пробивая чек. — Про твою статую. — Не моя она, — буркнул Иван, доставая гривны. — Бабушка одна принесла. — Ну да, — кивнула Тамара, отсчитывая сдачу. — Только теперь вся деревня туда ходит. Люди говорят, место намоленное стало. Иван взял сдачу, сунул хлеб под мышку и вышел, не отвечая.
На улице пахло пылью и подсолнухами — их тут все выращивали на огородах. Он шел к дому, но ноги сами повернули к центру деревни, к тому самому участку, так как любопытство было сильнее здравого смысла. Когда он дошел до места, то остановился как вкопанный. Трава вокруг статуи была аккуратно подстрижена. Кто-то прошелся косой или триммером, убрал лопухи, расчистил пространство. Статуя стояла теперь на чистой земле, и солнечный свет падал на нее ровно, без помех.
Иван обошел участок по периметру, задаваясь вопросами: кто это сделал и главное, зачем? Следующие несколько дней он наблюдал за участком издалека, словно следил за подозрительным местом, и каждый раз замечал что-то новое. Во вторник кто-то принес старую деревянную скамейку и поставил ее метрах в трех от святыни. В среду появились цветы, простые, полевые, в пластиковых стаканчиках. В четверг кто-то насыпал гравий, расчищая дорожку от калитки до статуи.
Место менялось на глазах, но Иван ни разу не видел, кто это делает. Словно кто-то невидимый приходил ночью и облагораживал участок по кусочку. В пятницу, возвращаясь из леса, лесник увидел на скамейке соседку Марию Петровну. Старушка сидела тихо, сложив руки на коленях, и смотрела на статую. Пальцы перебирали четки, старые, потемневшие от времени.
— Мария Петровна, — окликнул Иван, подходя ближе. — Вы тут что делаете? Старушка вздрогнула, обернулась и улыбнулась. — Ой, Ванечка, — сказала она, поправляя платок. — Сижу вот. Хорошо тут стало. — Хорошо? — переспросил Иван, останавливаясь у скамейки. — В каком смысле? — Ну, не знаю, как объяснить, — Мария Петровна помолчала, подбирая слова. — Место хорошее стало. Душой как-то легче здесь. Посижу полчасика и домой иду спокойная.
Иван посмотрел на статую, потом на старушку. Мария Петровна была из тех, кто всю жизнь проработал в колхозе, никогда не жаловался и верил только в то, что можно потрогать руками. Странно было слышать от нее про какую-то легкость души. — Это вы траву подстригли? — спросил он, кивая на участок. — Нет, — покачала головой Мария Петровна. — Я цветы принесла. А траву Михалыч косил. Он вон скамейку притащил.
Говорит, старая была, все равно выбросить хотел. — А дорожку кто насыпал?
Обсуждение закрыто.