— Нам? — переспросила я ледяным тоном. В слово «нам» я вложила все свое презрение.
Он вздрогнул.
— Что значит «нам»? — не понял он.
— Это твоя машина, Денис, и твой кредит. Ты сам этого хотел, ты сам мне объяснил, что у каждого свои расходы. Причем здесь «мы»?
Я произнесла это спокойно, почти безразлично. Он смотрел на меня, и в его глазах отчаяние сменилось полным недоумением. Он, кажется, начал что-то понимать.
— Но мы же семья, — пролепетал он.
— Семья? Разве? А меня больше волнует другой вопрос. — Я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Как ты теперь собираешься платить свою половину за аренду квартиры?
Это был контрольный выстрел. Он открыл рот, закрыл. Он не нашелся, что ответить. В его глазах я увидела настоящий животный страх. Он только что осознал, что его мир рухнул окончательно, и спасать его никто не собирается.
Прошло два месяца. Два долгих, мучительных для Дениса месяца. Машину, разумеется, забрал банк за неуплату. Это был страшный удар по его самолюбию. Он видел, как эвакуатор увозит его черную, блестящую мечту, и я заметила в его глазах слезы. Поиски работы не давали результатов. Его раздутое эго не позволяло ему рассматривать вакансии с зарплатой ниже, чем была, а на прежний уровень его никто не брал. Он ходил по собеседованиям, возвращался злой и опустошенный, и с каждым днем все глубже погружался в апатию. Небольшие сбережения, которые у него были, быстро закончились.
Я жила своей жизнью: работала, брала заказы, исправно переводила ему на карту свою половину за коммуналку и покупала продукты на свою часть денег. Мы почти не разговаривали. Я видела, как он осунулся, похудел. Иногда по ночам я слышала, как он ворочается на диване в гостиной — в нашу спальню он больше не заходил.
В тот день я паковала большой чемодан. Я взяла отпуск на основной работе и собиралась улетать. Надолго.
Денис вошел в комнату. Он выглядел ужасно: небритый, с провалившимися глазами, в старой футболке. Он долго стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь заговорить.
— Ты куда-то уезжаешь? — наконец спросил он тихо.
— Да, — коротко ответила я, не отрываясь от своего занятия.
Он помолчал, собираясь с духом. Потом подошел ближе.
— Алин… — начал он виновато.
Я замерла, но не повернулась.
— У меня совсем нет денег, совсем. Я… я не ел со вчерашнего дня, — выдавил он из себя. Каждое слово давалось ему с огромным трудом. Это было дно, его личное дно унижения. — Дай, пожалуйста, хоть тысячу. На еду. Я отдам, честно, как только найду работу, сразу все отдам.
Я медленно выпрямилась и повернулась к нему. Внимательно посмотрела в его лицо. Он не поднимал глаз, смотрел куда-то в пол. В нем не осталось ни капли былой спеси и самоуверенности, только жалкий, раздавленный человек. И я не почувствовала ничего: ни злорадства, ни жалости. Пустоту. На моих губах появилась легкая жестокая усмешка…
Обсуждение закрыто.