Только на секунду её пальцы крепче сжали ручку двери.
Потом она вышла.
На следующий день в отделении никто больше не называл её «новенькой» с насмешкой.
Нет, не было красивой сцены всеобщего покаяния. Никто не выстраивался в ряд с извинениями. Никто не хлопал её по плечу, не говорил громких слов и не пытался превратить её прошлое в легенду для разговоров за кофе.
Просто всё изменилось в мелочах.
Петров больше не бросал замечаний о её аккуратности. Наоборот, сам стал заранее спрашивать, что подготовлено и чего не хватает.
Лапин, проходя мимо перевязочной, теперь не шутил о её молчании. Если Мария говорила: «Нужно быстрее», он ускорялся. Если говорила: «Подождите», он ждал.
Кравцов начал спрашивать её мнение о пациентах, которых она наблюдала ночью. Не из вежливости, а потому что понял: она замечает то, что другие могут пропустить.
А Мария оставалась такой же.
Тихой. Сдержанной. Почти незаметной…
