Илья резко затормозил у чугунных ворот кладбища и повернулся к Анне всем корпусом. Его темные глаза смотрели в упор, проникая в самую суть.
— В одиночку вы туда не полезете, доктор. Завязнете. Люди, которые способны заживо похоронить человека ради страховки или ухода от долгов, вас за десять копеек продадут.
Он заглушил мотор и потянулся за своей тростью.
— Вы со мной пойдете? — Анна с удивлением посмотрела на его хромую ногу.
— Я же сказал, спасать людей у меня больше не получается. Но вот вытаскивать их из дерьма я еще не разучился. Показывайте дорогу.
Они шли по узким аллеям, минуя покосившиеся кресты и помпезные мраморные памятники. Морозный воздух щипал щеки, под подошвами ботинок хрустели обледенелые лужи. Домик смотрителя показался из-за деревьев серым пятном. Из кирпичной трубы вился тонкий дымок, растворяясь в пасмурном небе.
Толкнув тяжелую, обитую дерматином дверь, Анна шагнула в тепло. Михаил Игнатьевич сидел за дощатым столом, чистя перочинным ножом мелкую картошку. На плите мерно булькала алюминиевая кастрюля. Старик был одет в свой неизменный свитер, очки в роговой оправе привычно сползли на кончик носа. На диване, укрытый с головой байковым одеялом, тихо спал Степан. Его дыхание было ровным, без вчерашних пугающих хрипов.
— Доброе утро, Анна! — Старик отложил нож и вытер руки о льняное полотенце. Его взгляд переместился на Илью, заполняющего собой дверной проем. — А это, смею предположить, ваше подкрепление? Как писал Борис Пастернак: «Быть знаменитым некрасиво», а вот быть надежным — бесценно. Проходите, молодой человек.
— Михаил Игнатьевич, — старик кивнул.
— Илья, — коротко представился таксист, пожимая сухую, но крепкую руку старика. — Как пациент?
— Физически идет на поправку. Пьет отвар ромашки, ест сухари. А вот морально сломлен. Боится собственной тени. Уверяет, что те двое, что его напоили, приедут добивать.
Анна сняла пальто, повесив его на ржавый гвоздь у входа.
— Михаил Игнатьевич, Клавдия Ивановна скончалась этой ночью, — тихо сказала она. — Мать Миронова. Не выдержало сердце.
Старик замер. Лицо его потемнело, глубокие морщины вокруг рта обозначились резче. Он медленно опустился на табурет, глядя в одну точку.
— Какая жестокая ирония судьбы, — прошептал бывший учитель. — Сын покупает себе новую жизнь ценой жизни той, что его породила. Грех этот несмываемый. Знаете, Анна, я ведь тоже перед своей дочерью виноват. По-своему, конечно, но от того не легче.
Он поднял на Анну выцветшие глаза, в которых стояла невыразимая боль прошлых лет.
— Всю жизнь я посвятил чужим детям, ученикам своим. Возился с ними после уроков, стихи им читал, в походы водил. А родная дочка Лизонька росла сама по себе. Ждала меня по вечерам у окна, а я все на педсоветах да на литературных кружках. Когда жена слегла, Лиза за ней ухаживала, а я… Я спасался работой, не мог смотреть на угасание супруги. А когда жены не стало, дочь просто выставила мои вещи за дверь. Сказала: «Иди к своим ученикам, папа, у меня отца нет». И знаете, что самое страшное? Она была права.
В сторожке повисла тяжелая тишина. Только тихо шипела вода, переливаясь через край алюминиевой кастрюли на горячую конфорку. Илья опирался на свою трость, опустив голову. В его позе читалось напряженное понимание человека, которому тоже знакомо чувство непоправимой вины.
Внезапно с улицы донесся странный звук. Резкий скрежет металла о камень, прерываемый тихим детским всхлипыванием. Илья первым шагнул к двери, мгновенно преобразившись. Его движения стали быстрыми, собранными.
На соседнем участке, у скромной могилы, обнесенной облупившейся голубой оградкой, стоял маленький мальчик. На вид ему было лет семь. На нем была слишком легкая для ноябрьских заморозков осенняя курточка, застегнутая на все пуговицы, и вязаная шапка, надвинутая на самые брови. В посиневших от холода руках ребенок держал обломок ржавого металлического совка, которым отчаянно пытался соскоблить лед с мраморной плиты.
— Мама не любит, когда грязно… — бормотал мальчик себе под нос, размазывая грязной варежкой слезы по бледным щекам. — Я сейчас, мамочка. Я быстро уберу.
Анна почувствовала, как к горлу подступает ком. Инстинкт, дремавший в ней все эти годы из-за невозможности иметь собственных детей, сейчас ударил с колоссальной силой. Она шагнула к оградке, на ходу стягивая с шеи свой теплый кашемировый шарф.
— Эй, боец! — голос Ильи раздался раньше, чем Анна успела заговорить. Таксист подошел к мальчику, припадая на больную ногу, и опустился перед ним на корточки, не обращая внимания на ледяную грязь. — Ты зачем инструмент портишь? Лед совком не берут. Тут соль нужна или горячая вода.
Мальчик испуганно отшатнулся, выронив совок. Его огромные серые глаза с ужасом уставились на шрам, пересекающий щеку мужчины.
— Я… я просто убираю. Дядя Коля сказал, что если я уйду из дома, то могу идти хоть на кладбище. Я и пришел к маме.
— Дядя Коля — это кто? — мягко спросила Анна, набрасывая шарф на худенькие плечи ребенка. От мальчика пахло сыростью и кислым запахом нестираной одежды.
— Отчим! — мальчик шмыгнул носом. — Мама на заводе работала, на складах. Там три года назад пожар был страшный, она не успела выйти. А дядя Коля теперь все время пьет и кричит.
Анна резко обернулась к Илье. Лицо таксиста стало серым, как пепел. Круг замкнулся, стягивая их судьбы в тугой, кровоточащий узел. Эхо чужой боли отозвалось в каждом из них с новой, оглушительной силой.
Илья медленно выпрямился, опираясь на массивную трость. Деревянная ручка глухо скрипнула под тяжестью его широкой ладони. Шрам на левой щеке налился свинцовой тяжестью, словно невидимая нить натянулась между его покалеченным лицом и испуганными глазами ребенка. В воздухе повисла плотная, звенящая тишина, нарушаемая лишь сухим шелестом мерзлой листвы, которую ветер гонял по мраморным плитам…
