— Не паникуйте, доктор! — жестко ответил старик, поддевая лопатой край крышки.
Раздался громкий треск раскалывающегося дерева. Длинные железные гвозди со скрежетом вышли из пазов. Михаил Игнатьевич навалился всем весом на деревянный рычаг, и крышка со стуком откинулась в сторону.
Из открытой могилы пахнуло тяжелой смесью перегара, застоявшегося пота и животного страха. Анна, не помня себя, свесилась вниз, ожидая увидеть холеное лицо Бориса Миронова, искаженное предсмертной мукой. Но на дне глубокой ямы лежал совершенно незнакомый ей мужчина.
На вид ему было около сорока пяти лет. На нем была грязная рабочая роба, густо заляпанная мазутом. Его грубые мозолистые пальцы были стерты до крови от попыток пробить крышку, а покрасневшее лицо обильно заливал пот. Мужчина судорожно глотал ртом холодный осенний воздух, словно выброшенная на берег рыба. Его широкая грудная клетка ходила ходуном.
— Господи Иисусе! — перекрестился Михаил Игнатьевич, выронив лопату в грязь.
Мужчина в гробу медленно открыл опухшие веки, сфокусировал мутный взгляд на Анне и просипел пересохшими, потрескавшимися губами:
— Я же кирпич на стройке разгружал… Как я в ящик попал?
Анна, не раздумывая ни секунды, ухватилась за жесткий, перепачканный мазутом воротник чужой куртки.
— Помогайте, Михаил Игнатьевич! — скомандовала она голосом, в котором вдруг прорезался металл опытного реаниматолога.
Старик крякнул, уперся ногами в раскисшую глину и подхватил мужчину подмышки. Вдвоем они вытянули тяжелое обмякшее тело из соснового плена. Незнакомец рухнул на еловые ветки. Анна мгновенно опустилась рядом прямо в грязь, приложила два пальца к сонной артерии на его шее. Под влажной ледяной кожей бился бешеный рваный пульс.
От дыхания спасенного исходил странный, приторно-сладковатый химический запах, едва заметно пробивающийся сквозь вонь дешевого табака. «Сильнодействующее снотворное», — мозг врача автоматически выдал диагноз.
— Как ваше имя? — Анна похлопала мужчину по впалым небритым щекам. — Слышите меня? Не закрывайте глаза!
— Степан… — прохрипел спасенный, мутно глядя на темнеющее небо. — Степан я. Пить хочу. Горло как песком засыпали…
Михаил Игнатьевич молча стянул с себя старое твидовое пальто и набросил на плечи трясущегося рабочего. Оставшись в одном вытертом свитере, старик поежился от резкого порыва ноябрьского ветра.
— Дела… — протянул бывший учитель, поправляя съехавшие на кончик носа очки. — Сюжет, достойный пера Федора Михайловича, право слово. Воскрешение из мертвых, только без всякой святости. Поднимайтесь, Степан, здесь оставаться гибельно. Пойдемте в сторожку, там печь натоплена.
До маленького кирпичного домика смотрителя они добрались с трудом. Степан волочил ноги, тяжело наваливаясь на хрупкое плечо Анны. Каждый шаг давался ему с мучительным стоном.
Войдя внутрь, Анна ощутила, как по лицу ударила волна сухого, плотного жара от раскаленной чугунной буржуйки. В крошечной комнатке пахло березовыми дровами, крепкой чайной заваркой и старой бумагой. Вдоль стен громоздились аккуратные стопки потрепанных книг.
Степана усадили на продавленный диван, накрытый байковым одеялом. Анна налила ему из пузатого чайника крутой кипяток, разбавив холодной водой из ведра. Мужчина обхватил металлическую кружку дрожащими ладонями, зубы его громко стучали о край посуды.
— Рассказывайте, — Анна присела напротив на шаткий табурет.
Степан сделал несколько крупных глотков, обжигая горло, и заговорил. Голос его звучал глухо и надломленно. Он рассказал, как приехал в Белозерск из глухой деревни искать работу. Семью кормить надо, жена болеет. На вокзале подошли двое, одеты богато, говорят складно. Предложили разгрузить партию стройматериалов на загородной базе. Обещали заплатить столько, сколько он за полгода в колхозе не видел. Посадили в машину.
Степан виновато опустил голову, пряча взгляд…
— Тепло там было, иномарка. Один из них фляжку протянул. «Пей, — говорит мужик, — согрейся, на улице ноябрь лютует». Я и глотнул. Сладковатое что-то, вроде настойки. А дальше словно провал. Темнота, вата в голове. Очнулся, лежу в тесноте, доски над самым носом, дышать нечем. Земля сверху сыплется, глухо так стучит. Думаю, всё, конец мне.
Анна закрыла глаза, массируя пальцами пульсирующие виски. Пазл сложился окончательно, поражая своей хладнокровной жестокостью. Борис Миронов. Этот лощеный делец с бархатным голосом инсценировал свою смерть, чтобы сбежать от кредиторов или правосудия. Врач, выписавшая его здоровым, стала идеальным «козлом отпущения». Ее репутация была разрушена, чтобы смерть выглядела как врачебная ошибка. А вместо Бориса в дешевом сосновом гробу похоронили одурманенного, никому не нужного работягу.
— Нужно немедленно звонить в милицию, — Анна решительно поднялась с табурета. — Заявление напишем, я дам показания.
Кружка в руках Степана жалобно звякнула. Мужчина вжался в спинку дивана, в его глазах плескался первобытный ужас.
— Нет, умоляю, не надо милиции! — Он попытался встать, но ноги не слушались. — У меня паспорта нет, бригадиры на прошлой стройке отобрали. Скажут, что я сам туда залез или украсть чего хотел. Посадят меня, доктор, жена в деревне с голоду помрет!
— Анна Сергеевна, — мягко, но веско произнес Михаил Игнатьевич. Он стоял у окна, вглядываясь в густеющие сумерки. — Степан прав. Если мы сейчас поднимем шум, те люди, что провернули эту дьявольскую постановку, быстро узнают о провале. Вы понимаете, какие деньги здесь замешаны? Нас с вами, простите за грубость, сотрут в порошок. 2004 год на дворе. Нравы не сильно от 90-х ушли. Мне терять нечего. Я свой век почти отжил. А вам еще жить.
Старик отвернулся от окна. Его лицо в полутьме казалось высеченным из серого камня.
— Я сейчас пойду и зарою могилу обратно. Венки расставлю, как было. Пусть думают, что их план удался. А Степан пока поживет у меня. Места хватит, картошки в погребе тоже. Переждет, окрепнет. А вы, Анна, ступайте домой. Вам нужно все тщательно обдумать.
Анна хотела возразить, но поняла, что бывший учитель прав. Вступать в открытую конфронтацию с теми, кто способен заживо похоронить человека — верная гибель. Ей нужны союзники. Ей нужны доказательства. И главное, она не могла выбросить из головы пожилую мать Бориса, которая прямо сейчас цеплялась за жизнь в реанимации из-за подлой лжи своего сына. Эта несправедливость жгла изнутри, требуя действий.
Оставив все наличные деньги, что были в кошельке, на столе перед Михаилом Игнатьевичем, Анна вышла из сторожки.
На улице уже окончательно стемнело. Ночной мороз начал прихватывать влажную землю, превращая лужи в хрустящее стекло. Дорога до трассы показалась ей бесконечной. Анна шла быстро, кутаясь в тонкое пальто, чувствуя, как ледяной ветер пробирает до самых костей. Возле ворот кладбища тускло светил желтый фонарь, выхватывая из темноты силуэт одинокой машины. Старая «Волга» с шашечками на крыше.
Анна дернула на себя тугую дверцу и опустилась на заднее сиденье. В салоне пахло дешевым ванильным ароматизатором и машинным маслом. Из старой магнитолы тихо лилась инструментальная музыка.
— В центр, на Центральную, пожалуйста, — произнесла Анна, стуча зубами от холода.
Водитель повернул голову. Это был крупный, широкоплечий мужчина лет сорока. Густые волосы с заметной проседью были коротко острижены. В тусклом свете салонной лампочки Анна заметила на его левой щеке глубокий неровный шрам, уходящий под воротник куртки. На пассажирском сиденье рядом с ним лежала массивная трость с отполированной деревянной ручкой.
Мужчина не стал задавать вопросов о том, что женщина делает одна ночью на кладбище. Он молча включил печку на полную мощность. Поток горячего воздуха ударил Анне в ноги, заставив ее судорожно выдохнуть. Водитель потянулся к бардачку, достал упаковку влажных салфеток и, не оборачиваясь, протянул их назад.
— Держите. Землю с рук стереть…
