Кладбище встретило ее тяжелым, влажным запахом прелой листвы и сырой земли. Кованые ворота жалобно скрипнули, впуская Анну в царство вечного молчания. Она брела по узким асфальтированным дорожкам, читая номера участков. Двенадцатый. Тринадцатый. Вот и элитный сектор, где хоронили городскую знать.
Могилу Бориса Миронова найти было нетрудно. Гора свежих еловых ветвей, огромные венки с золочеными лентами и массивный дубовый крест, еще не успевший потемнеть от непогоды. Временная лакированная табличка гласила: «Миронов Борис Николаевич».
Неподалеку, мерно шаркая метлой по асфальту, трудился пожилой мужчина. На нем было старое, но удивительно чистое твидовое пальто, из-под которого виднелся воротник изношенного вязаного свитера. Дужки очков в роговой оправе были аккуратно перемотаны синей изолентой.
— Новому постояльцу цветы принесли, милая барышня? — голос старика прозвучал неожиданно глубоко и бархатисто, с правильными театральными интонациями.
Анна вздрогнула и обернулась. Мужчина оперся на черенок метлы, внимательно разглядывая ее из-под густых седых бровей.
— Я его лечащий врач, — зачем-то оправдываясь, произнесла Анна, чувствуя себя виноватой школьницей.
— Врач, стало быть… Целительница тела. А я вот, Михаил Игнатьевич, к вашим услугам, когда-то врачевал души литературой. Но, как писал Антон Павлович Чехов, чужая душа — потемки. Своих-то мы часто не видим, не то что чужих, — старик горько усмехнулся.
В этой кривой улыбке промелькнула такая застарелая и невыносимая тоска, что Анне стало не по себе. Она почувствовала, что за его красивыми словами кроется тяжелая личная вина, которую он прячет за цитатами великих классиков.
— Анна Руднева. — Она зябко повела плечами, поправляя съехавший шарф.
— Рад знакомству, Анна. Не задерживайтесь здесь долго. Ступайте. Ноябрьский воздух коварен, застудите горло.
Михаил Игнатьевич почтительно кивнул и медленно побрел по аллее, шурша опавшей листвой.
Анна осталась одна. Она подошла вплотную к свежему рыхлому холму, положила цветы на колючие лапы еловых венков.
— Как же так получилось, Борис Николаевич? — тихо прошептала она в пустоту.
Ответом ей был лишь резкий свист ветра в голых ветвях старых берез. Анна закрыла глаза, пытаясь справиться с подступающей дурнотой. Ей нужно было уходить. Возвращаться в пустую квартиру, заваривать крепкий чай и думать, как жить дальше без работы, без мужа, без малейшей цели впереди.
Она уже сделала шаг назад, когда странный звук заставил ее замереть. Это был глухой, утробный стон. Он исходил не из-за деревьев, не от соседних мраморных плит. Он шел снизу. Из-под слоя влажной, промерзшей земли.
Анна перестала дышать. Показалось? Переутомление, острый стресс, нервный срыв. Ее натренированный медицинский мозг тут же начал подкидывать рациональные диагнозы.
В этот момент звук повторился — более отчетливый, хриплый, наполненный глухим животным ужасом.
— Боже мой!
Анна упала на колени прямо в грязную лужу, не обращая внимания на то, как ледяная вода пропитывает плотные колготки. Она приложила ухо к сырому холму, пачкая щеку комьями мокрой глины. Под землей кто-то отчаянно скребся. Звук царапающих по дереву ногтей заставил волоски на ее руках стать дыбом.
— Михаил Игнатьевич! — закричала она так громко, что стая ворон с хриплым карканием сорвалась с верхушек деревьев. — Помогите! Сюда! Скорее!
Старик появился на дорожке бегом. Его возрастная сутулость мгновенно испарилась.
— Что стряслось, барышня?
— Кто-то живой! Он стонет!
Анна уже отбрасывала еловые ветки и пластиковые венки голыми руками, стирая кожу до ссадин об острые еловые шипы и жесткую проволоку. Лицо бывшего учителя побледнело, сливаясь по цвету с его седыми волосами. Он не стал тратить время на расспросы.
— Я мигом, лопату принесу! — пробормотал он, отшвыривая метлу в сторону, побежал к сторожке и через несколько минут уже вернулся.
Он начал остервенело вгрызаться металлом в свежий холм. Анна помогала как могла, отгребая в сторону тяжелые, пахнущие тленом куски глины. Пальцы быстро онемели от холода, под коротко остриженные ногти забилась грязь, но она не чувствовала боли. Инстинкт спасателя, годами вбиваемый на суточных дежурствах реанимации, сейчас работал на пределе возможностей. Время шло на секунды. Человек под толщей земли мог задохнуться в любое мгновение.
Минут через двадцать непрерывной, изнуряющей работы лопата Михаила Игнатьевича звонко стукнула о дерево.
— Добрались! — тяжело дыша, хрипнул старик, смахивая пот со лба рукавом свитера. — Помогите очистить крышку!
Гроб был вовсе не дубовым, как казалось по массивному, богатому кресту наверху. Это был дешевый сосновый ящик, наспех сколоченный и покрытый темным лаком, который уже начал пузыриться от сырости. Стон снизу внезапно прекратился.
— Опоздали! — выдохнула Анна. Спазм липкого страха сдавил ей горло…
