— Он рывком поднял парня за шиворот. Это был совсем молодой пацан, местный, с бегающими испуганными глазами.
— Дядь Миш, не надо, меня заставили!
— Кто?
— Лысый, помощник Борова. Сказал, если не подпалю, они меня самого покалечат.
Михаил с отвращением отшвырнул его в сторону.
— Беги отсюда и передай Лысому, что я иду за ним.
Сарай удалось потушить, но это была последняя капля. Они перешли черту. Они хотели сжечь дом, где спала его мать. Теперь это была война.
Утро после поджога выдалось хмурым. Низкое серое небо нависало над Березовкой, словно тяжелая свинцовая крыша, готовая вот-вот обрушиться. Запах гари все еще витал во дворе, едкий и горький, напоминая о ночном визите, о подлости, о том, что зло готово прийти в твой дом, пока ты спишь.
Михаил не спал остаток ночи. Он сидел на старом деревянном стуле в кухне, прислушиваясь к каждому шороху за окном, к дыханию матери в соседней комнате. Его взгляд был сосредоточен, словно он видел не стены, а поле боя. В его руках была кружка с остывшим крепким чаем, а в голове — четкая, безжалостная стратегия. Он понимал, что просто прогнать пару обнаглевших шестерок недостаточно. Эта местная империя Борова, словно сорняк, пустила корни глубоко в землю, опутав деревню своими щупальцами. Нужно было не просто срубить ветки, а выкорчевать гнилой корень, иначе сорняк прорастет снова, еще сильнее, еще ядовитее.
К полудню к воротам, поднимая за собой густой шлейф пыли, неторопливо подъехал «уазик» с тускло-синей полосой. Милиция. Из машины тяжело вывалился грузный мужчина в выцветшей, словно выгоревшей на солнце, форме капитана. Это был участковый Семенов. Его красное обветренное лицо выглядело старше своих лет, а глаза были усталыми, с мешками под ними, словно от хронического недосыпа.
Михаил помнил его еще молодым лейтенантом, когда уходил в армию. Тогда Семенов был полон идеалов, горел желанием навести порядок, искренне верил в закон. Теперь же перед Михаилом стоял человек, сломленный системой, обстоятельствами и, возможно, собственным бездействием.
— Здравствуй, Михаил, — буркнул участковый, не подавая руки. Он нервно мял в пальцах грязную фуражку, словно она была виновницей его бед.
— Здравствуй, Николай Петрович. С чем пожаловал? — Голос Михаила был спокойным, но в нем чувствовалась стальная нотка.
— Слышал я, у тебя тут инцидент был, — Семенов избегал прямого взгляда. — Люди говорят, конфликт вышел с ребятами Виктора Ивановича.
— Виктора Ивановича? — переспросил Михаил с холодной, чуть презрительной усмешкой. — Это ты про Борова, что ли? Того самого, что у стариков деньги отбирает? А ребята его мне сарай подожгли этой ночью. Целый сарай, который мой покойный отец своими руками строил. Заявление примешь, Николай Петрович? О попытке поджога и вымогательстве?
Семенов отвел глаза, разглядывая носки своих пыльных, стоптанных туфель. Он вздохнул тяжело, словно на его плечах лежал весь мир.
— Миша, не кипятись. Ты человек новый, отвык тут от наших порядков. Заявление я принять могу, только хода ему не будет, сам знаешь. Нет улик, нет свидетелей. Но вот на тебя заявление уже лежит. От тех, кого ты побил. За нанесение телесных повреждений. У одного рука сильно повреждена, у второго связки потянуты. Медики уже приезжали, зафиксировали. Это уже статья, Михаил.
— Они пришли в мой дом вымогать деньги, угрожали моей матери. Это самооборона. Я защищал свою семью и свое имущество. — Голос Михаила стал жестче.
— Это ты судье расскажешь, — Семенов устало махнул рукой. — Слушай меня внимательно, Михаил. Я тебя уважаю, помню твоего отца, но ты против ветра не попрешь. Боров тут все держит: и район, и город под ним. Его связи везде, поверь мне. Уезжал бы ты. Забирай мать и езжай куда подальше, в город или еще куда. Иначе посадят тебя снова, и на этот раз надолго. Или того хуже… Сам понимаешь, что тут творится.
Михаил подошел к старому покосившемуся забору, оперся на него локтями и посмотрел прямо в красные от недосыпа глаза полицейскому.
— Значит, ты их охраняешь, Петрович? Власть защищает бандитов, а не людей. Это новый закон у нас теперь?
