Она немного поправилась. Не стала пухлой, просто перестала быть болезненно тонкой. Лицо стало другим, менее острым, менее настороженным. Щеки появились. Глаза стали другого цвета, что ли. Или просто взгляд стал другим, а глаза, когда смотришь другими глазами, тоже кажутся другими.
Волосы. Она их давно не стригла. Распустила, и они успели отрасти ниже плеч. Теперь она заплетала косу по утрам. Не городскую, тонкую, а нормальную деревенскую косу. Толстую, темную. И она шла ей так, что Николай несколько раз ловил себя на том, что засматривается.
Соня это заметила первой. Однажды утром, когда Алина заплетала косу у зеркала в прихожей, Соня подошла, посмотрела снизу вверх и сказала:
— Мама, ты красивая стала.
Алина засмеялась, негромко, чуть смущенно:
— Ты думаешь?
— Да, — сказала Соня серьезно. — Раньше ты не такая была.
Николай стоял в коридоре с кружкой и делал вид, что смотрит в окно. Трансформация. Он не думал о ней такими словами. Он вообще не думал о ней отдельно. Она просто происходила. Его собственная трансформация тоже шла исподволь.
Однажды Алина достала из шкафа рубашку. Клетчатую, фланелевую. Его. Постиранную, поглаженную. Сказала нейтрально:
— Твоя же. Нашла в шкафу.
Он надел. Почему-то после этого прошел в комнату и посмотрел на себя в зеркало. Первый раз за очень долгое время. Там отражался заросший мужик с темными кругами под глазами и немытыми волосами в хорошей клетчатой рубашке. Контраст был смешной и немного неприятный.
На следующий день он поехал в райцентр. Первый раз сел за руль с ясной головой. За полтора года. Руки немного напряглись, когда садился. Потом ничего. Отпустило. Дорога была нормальная. В салоне было тихо.
В райцентре он пошел в парикмахерскую. Первую попавшуюся. Там стригла пожилая женщина в очках, которая ни о чем не спрашивала и работала быстро. Он побрился там же, у стойки с зеркалом. Потом зашел в магазин и купил нормальных продуктов. Мясо, овощи, хорошее масло. И не подошел к полкам со спиртным. Не потому, что запретил себе. Просто не взял.
Вернулся домой под вечер. Алина посмотрела на него от плиты. Посмотрела внимательно, молча. Потом сказала тихо:
— Вот теперь похож.
— На кого? — спросил он.
Она улыбнулась чуть-чуть и отвернулась к плите. Он поставил продукты и пошел переодеваться.
Вечером за ужином Соня долго смотрела на него. Потом сказала:
— Дядя Коля, ты сегодня другой.
— Какой?
Она подумала серьезно:
— Нормальный.
Николай засмеялся.
Через несколько недель деревня начала замечать. Соседка Нина первой сказала Петровичу:
— Гляди, Колька-то ожил!
Петрович зашел как-то во двор по делу — спросить про запчасть — и застал Николая за ремонтом культиватора. Руки в масле, под навесом разложены детали, рядом кружка с чаем.
— Ты чего это? — спросил Петрович.
— К весне готовлюсь.
— К весне, — повторил Петрович, потоптался. — Ну и правильно, давно пора.
Зашел еще раз на следующей неделе, уже просто так, без повода. Они с Николаем постояли у трактора, поговорили про технику, про урожай прошлого года, про то, что в соседнем районе хорошие поросята будут к апрелю.
Разговор был самый обычный, о хозяйстве, но Николай вдруг поймал себя на том, что ему не хочется, чтобы Петрович уходил. Что ли приятно стало просто говорить с людьми. Петрович, уходя, сказал:
— Баба у тебя толковая.
Николай промолчал.
— Я говорю, толковая. Нина говорит, она в хозяйстве разбирается.
— Разбирается, — согласился Николай.
— Ну и хорошо, — сказал Петрович и пошел.
Конец февраля был тихим. Ферма просыпалась медленно, как просыпается все живое после долгого сна. С усилием, с хрустом, но неизбежно. Куры уже давали яйца, немного, но давали. Культиватор был починен. В подвале разложены семена.
Николай договорился с человеком в соседнем районе насчет двух молочных коров к апрелю. Алина вела тетрадь, ту самую, из ящика. Цифры в ней менялись, некоторые задачи были закрыты, появились новые. Николай теперь смотрел в эту тетрадь без раздражения. Брал иногда, изучал, добавлял своим почерком рядом с ее записями. Она не говорила ничего по этому поводу, просто принимала.
Однажды вечером он спросил:
