— спросил он не из вежливости, просто надо было что-то сказать.
— Если можно, — ответила она так же тихо.
Он включил чайник, достал кружки — две, но не ту, что на полке. Пока чайник грелся, стоял у плиты спиной к ней и думал о том, что последний раз делал чай для кого-то постороннего так давно, что вообще не мог вспомнить, когда.
— Там комната, — сказал он, не оборачиваясь, и кивнул в сторону коридора. — Первая дверь, кровать есть. Положи ее.
— Спасибо, — сказала женщина.
Больше он ничего не спрашивал. Она тоже ничего не объясняла.
Он налил чай, поставил на стол, потом вышел в коридор и показал комнату. Там было холодновато, батарея грела не очень, он давно хотел почистить, да не доходили руки. Женщина этого не показала, просто уложила девочку, укрыла ее пледом, присела на край кровати.
Николай вернулся на кухню, выпил свой чай, потом взял бутылку, вернулся в большую комнату, лег на диван и допил то, что оставалось. Уснул быстро, усталость и выпитое этому способствовали. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в сон, — тихий скрип половицы в коридоре.
Она ходила. Куда-то ходила. Ну и пусть.
Снилось ему плохое, как обычно. Не конкретное, не картинками, а ощущением. Тяжесть в груди и белый коридор больницы, и то, как врач говорит что-то, а слов не разобрать.
Он просыпался несколько раз, смотрел в потолок, засыпал снова. Утром его разбудил запах. Он не сразу понял, что это такое.
Лежал с закрытыми глазами и думал, что это, наверное, опять снится. Потом открыл глаза. Запах никуда не делся.
Горячая еда, что-то вареное, немного молочное, каша, что ли, и яйца. Яичница. Он честно попытался вспомнить, когда варил что-то горячее, и не смог.
Неделю точно, может, две. Ел хлеб, консервы, иногда разогревал что-нибудь из банки. Горячей каши в этом доме не было очень давно.
Николай встал, помотал головой, прогоняя остатки сна. Прошел на кухню. Остановился в дверях.
Кухня была другой, не отремонтированной, просто другой. Посуда, которая стояла как попало последние недели, была вымыта и расставлена по местам. Стол, который он даже не замечал, каким стал — серый, в кольцах от кружек, в крошках, — был отдраен.
Пол подметен. На плите стояла кастрюля с кашей и сковородка с яичницей. Чайник был горячий, только что вскипел.
Женщина стояла у окна и смотрела во двор, спиной к нему. Волосы у нее были темные, забранные наспех в хвост, из которого выбились несколько прядей. Она была в той же кофте, единственной своей одежде, но уже высохшей.
На ногах — тапочки. Его тапочки, которые он держал в прихожей про запас. Девочка сидела на табуретке у стола.
Большеглазая, серьезная, не по-детски серьезная, как бывает у детей, которые рано научились не шуметь. Держала кружку двумя руками и смотрела на Николая без страха, но и без улыбки. Просто смотрела, как смотрит кто-то очень маленький, кто уже многое успел увидеть и теперь всех оценивает осторожно, прежде чем решить, можно ли доверять.
Николай стоял в дверях и не знал, что сказать. Женщина обернулась.
— Доброе утро, — сказала она спокойно, не заискивающе, не виновато, а просто. — Я надеюсь, вы не против, мне нужно было чем-то занять руки.
Он молчал еще секунды три, потом сказал:
