Черный остался. Его подруга тоже. Они подновили гнездо, укрепили его ветками, готовясь ко второй зиме. Теперь их верность этому месту уже никого не удивляла. Она стала частью деревенской жизни — как старый колодец, как тропа к лесу, как крест на холме.
Но в доме Артёма и Марины тоже начиналась новая глава.
Марина ждала ребенка.
Эта новость пришла тихо, почти осторожно, будто боялась нарушить память о Дане. Сначала оба испугались. Радость была слишком хрупкой, а боль еще слишком живой. Марина долго не решалась говорить об этом вслух. Артём тоже боялся надеяться.
Но жизнь уже росла.
Зима обещала быть суровой. Артём готовил дом, запасал дрова, мясо, сено, проверял крышу, чистил колодец. И не забывал про воронов. У могилы он поставил настоящую кормушку с крышей, чтобы снег не засыпал еду. Сделал ее крепкой, аккуратной, почти красивой, с маленькими резными краями.
— Дворец им построил, — сказала Марина, когда увидела.
Артём пожал плечами.
— Заслужили.
Когда выпал первый снег, Черный сидел на крыше кормушки как хозяин, принимающий свое новое владение. Он каркнул Артёму сверху, и тот усмехнулся впервые за долгое время без горечи.
Роды начались ночью, во время сильной метели.
Ветер выл в трубе, снег бил в окна, дом трещал от мороза. Эта ночь была страшно похожа на ту, когда заболел Даня. Слишком похожа. От этого у Артёма холодели руки.
Дорогу занесло. Добраться до большой больницы было невозможно. Помогать пришла пожилая соседка, та самая, что раньше боялась ворона и шептала о дурных знаках. Но когда в доме начиналась новая жизнь, страхи отступали. Она прибежала через метель по первому зову, укутанная в платок, с суровым лицом и твердыми руками.
Часы тянулись бесконечно.
Марина кричала, и каждый ее крик разрывал Артёму душу. Он кипятил воду, подавал полотенца, ходил из угла в угол и молился не перед иконой, не словами, выученными с детства, а глядя в темное окно.
Туда, где за лесом на кладбище сидел его черный друг.
— Помоги, — шептал он. — Ты там ближе к нему. Попроси за нас. Пусть в этот раз всё будет хорошо.
Под утро, в самый глухой час, когда даже буря будто устала, в доме раздался тонкий требовательный крик младенца.
Артём застыл.
Потом за окном вдруг стих ветер.
Не постепенно, не медленно. Словно кто-то оборвал его одним движением. Снег перестал бить в стекла, дом перестал стонать, и в наступившей тишине Артём услышал далекий звук.
Три коротких карканья.
Откуда-то со стороны кладбища.
Он закрыл глаза. Ему не показалось.
Черный знал…
