Опытные, насквозь циничные юристы клиники изо всех сил, используя сложные, запутанные юридические и медицинские термины, пытались полностью дискредитировать мои правдивые слова и выставить меня сумасшедшей, неадекватной истеричкой. Они отчаянно хотели свести все мои логичные, обоснованные аргументы к простой, необоснованной, антинаучной женской интуиции, которая совершенно случайно, по невероятному совпадению дала положительный, хоть и скандальный результат.
Но я упрямо, крепко стиснув зубы и не сдавая своих отвоеванных позиций, настаивала на своем реальном, выстраданном потом и кровью профессиональном опыте работы в самом тяжелом патологоанатомическом отделении, где повидала многое. Я насмотрелась на настоящую, безвозвратную смерть достаточно за эти годы, чтобы безошибочно, даже с закрытыми глазами отличить ее от теплящейся, пусть и очень слабой, затухающей человеческой жизни.
После недолгой, гнетущей и буквально звенящей от напряжения паузы, во время которой члены комиссии многозначительно, обмениваясь едва заметными кивками, переглядывались, руководство холодным, металлическим тоном огласило свой заранее подготовленный вердикт. Они единогласно, без единого воздержавшегося, постановили немедленно отстранить меня от выполнения любых рабочих обязанностей в клинике на неопределенное время, приказав прямо сейчас сдать магнитный пропуск и ключи от шкафчика.
Они безапелляционно заявили, что это жесткое отстранение продлится до тех пор, пока будет проводиться тщательное, скрупулезное внутреннее служебное расследование этого беспрецедентного, вопиющего инцидента с грубым нарушением всех протоколов. Официально, на гербовой бумаге в подписанном директором приказе, это принудительное отстранение мягко, с фальшивой заботой преподносилось как необходимая мера защиты моей собственной нервной системы от излишнего стресса и внимания прессы.
Но на деле, как было абсолютно понятно любому здравомыслящему, адекватному человеку, хоть немного знающему внутреннюю кухню, это выглядело как циничный, хладнокровный и расчетливый поиск удобного, бесправного козла отпущения. Им был жизненно необходим беззащитный виноватый из числа младшего персонала для того, чтобы любой ценой, пусть даже ценой моей сломанной навсегда судьбы, спасти безупречную, многомиллионную репутацию элитного заведения.
Вернувшись поздно вечером в свою маленькую, скромную и пустую съемную квартиру на самой окраине города, я долго, совершенно опустошенно и без единой мысли в голове наблюдала в темное окно. Я смотрела на ярко освещенные, шумные улицы моего родного города, по которым куда-то спешили по своим делам люди, совершенно не подозревающие о моей личной, разрушающей жизнь трагедии.
В ежечасных, кричащих телевизионных новостных выпусках на абсолютно всех центральных каналах произошедшее в нашей закрытой клинике событие пафосно, с театральным надрывом называли настоящим, необъяснимым наукой медицинским чудом. При этом лощеные, улыбающиеся белоснежными зубами дикторы ни единым словом, даже вскользь, не упоминали мое настоящее имя или мою скромную, непрестижную должность обычной санитарки морга.
Трусливое руководство клиники с помощью целой армии невероятно дорогих, беспринципных кризисных пиарщиков отчаянно, всеми доступными, в том числе незаконными способами пыталось взять эту взрывоопасную ситуацию под свой полный контроль. Они хотели навсегда, максимально надежно скрыть от широкой, доверчивой общественности реальные, неприглядные факты моего вмешательства, выставив все произошедшее исключительно как заслугу своих гениальных, непревзойденных врачей.
За плотно закрытыми, звуконепроницаемыми дверями роскошных директорских кабинетов постоянно, днем и ночью проводились бесконечные, нервные экстренные совещания и мозговые штурмы с привлечением лучших адвокатов. Там в жуткой спешке разрабатывались сложные, многоходовые антикризисные медийные стратегии спасения бренда, пока мое имя трусливо фигурировало лишь в тихих, кулуарных разговорах напуганных сотрудников, боящихся потерять работу.
Но неожиданно, когда я уже почти окончательно отчаялась, опустила руки и морально готовилась к позорному увольнению с волчьим билетом, в мою хлипкую входную дверь громко, требовательно постучали. На пороге стоял следователь городской прокуратуры Роман Волошин, очень спокойный, рассудительный и проницательный мужчина средних лет в помятом, видавшем виды плаще, пахнущем дешевым табаком.
Его цепкий, невероятно умный взгляд сразу, с самых первых секунд нашего напряженного общения внушал какое-то неосознанное, но очень сильное доверие и дарил слабую надежду на справедливое разрешение этой безумной ситуации. Он без лишних, долгих предисловий и церемоний по-хозяйски прошел на мою тесную кухню, сел за скрипучий стол и передал мне для подробного ознакомления толстую папку с копиями материалов открытого уголовного дела.
В этих казенных бумагах содержались ошеломляющие, способные взорвать общество результаты независимой, строго засекреченной токсикологической экспертизы, проведенной лучшими специалистами в закрытой государственной лаборатории. Эти сухие, изобилующие сложнейшими терминами медицинские документы неопровержимо доказывали недавнее, систематическое применение гигантских доз очень редких, экспериментальных и невероятно сильных успокоительных препаратов.
Эти химические вещества, согласно официальному заключению судебных экспертов, были способны практически полностью, вплоть до критических, смертельных значений замедлять метаболизм человека, идеально имитируя клиническую смерть. Как выяснилось из материалов этого запутанного, шокирующего следствия, кто-то очень расчетливый, жестокий и обладающий беспрепятственным доступом к таким специфическим лекарствам, намеренно ввел ничего не подозревающую Ларису в это состояние.
Это был невероятно глубокий, искусственный медикаментозный сон, настолько правдоподобно имитирующий кому и биологическую смерть, что даже лучшая, сверхчувствительная иностранная аппаратура не смогла распознать гениальный обман. И именно мои нестандартные, инстинктивные, пускай и невероятно грубые с точки зрения классической медицины действия стали тем самым спасительным триггером, который вывел ее из этого пограничного состояния…
