Этот невероятно влиятельный, сказочно богатый человек с багровым от неконтролируемого гнева лицом громко, брызгая слюной во все стороны, кричал на все отделение о категорической, вопиющей недопустимости моего дерзкого поведения. Он истошно вопил о том, что мое грубое, варварское физическое обращение с телом его горячо любимой жены является тяжким уголовным преступлением, за которое он лично, используя все свои связи, уничтожит меня и закроет клинику.
В своем абсолютно слепом, неадекватном и пугающем бешенстве он совершенно, абсолютно и принципиально игнорировал тот упрямый, очевидный и радостный факт, что его жена теперь жива и находится в сознании. Он категорически не желал слушать доводы о том, что исключительно благодаря моим нестандартным, пускай и не прописанным в строгих инструкциях, инстинктивным действиям его супруга в данный момент дышит самостоятельно и смотрит на него.
И что самое обидное, невыносимо горькое и разочаровывающее в людской природе, в тот напряженный, переломный момент абсолютно никто из присутствующих в комнате высококвалифицированных, дипломированных медицинских работников даже не попытался заступиться за меня. Ни один седовласый профессор, ни один высокомерный администратор, прекрасно знающий правду о произошедшем чуде, даже не попытался открыть рот и робко вступиться за простую санитарку перед лицом могущественного, разъяренного миллиардера.
Немного позже, когда первая, самая сильная волна животной паники и истеричных криков спала, ко мне пришло предельно ясное, отчетливое и леденящее душу осознание пугающей перемены в моем шатком социальном статусе. Из тихой, невероятно исполнительной и абсолютно незаметной сотрудницы, идеально, без единой жалобы выполняющей свою грязную работу, я в мгновение ока превратилась во врага номер один для всей системы здравоохранения.
Я стала главным, раздражающим и крайне неудобным источником очень серьезных, потенциально разорительных юридических проблем для всей высшей администрации нашей дорогой, маниакально заботящейся о своем имидже частной больницы. Мои бывшие коллеги, обычные, уставшие санитары и медсестры, с которыми я долгими годами делила скудные обеденные перерывы в тесной, душной подсобке, начали вести себя очень странно и отчужденно.
Они начали старательно, откровенно трусливо и демонстративно избегать моего прямого, вопросительного взгляда при случайных, неловких встречах в длинных, сверкающих чистотой коридорах нашего гигантского медицинского комплекса. А по этим самым извилистым коридорам клиники, словно ядовитые, шипящие змеи, стремительно поползли самые нелепые, грязные, обидные и невероятно преувеличенные слухи о моей профессиональной неадекватности и скрытых мотивах.
Меня за глаза, шепотом обвиняли в том, что я якобы умышленно, из черной зависти к богатым и успешным людям, грубейшим образом нарушила абсолютно все мыслимые и немыслимые внутренние должностные инструкции. Злые языки говорили, что я растоптала не только писаные, утвержденные правила нашей престижной клиники, но и строгие, веками складывавшиеся негласные законы строгой медицинской корпоративной субординации, проявив невиданную наглость.
Одно только мое дерзкое, самовольное прикосновение голыми руками, без стерильных перчаток, к человеку такого невероятно высокого социального статуса, как Лариса, рассматривалось администрацией как непростительная, возмутительная наглость. Этот смелый поступок моментально, без всякого суда и следствия, поместил меня в самый горячий, разрушительный эпицентр разгорающегося на всю страну гигантского репутационного скандала, грозящего уничтожить карьеры многих людей.
Вскоре, не откладывая это неприятное дело в долгий ящик, высшая администрация больницы официально, через курьера с уведомлением, вызвала меня на закрытое, экстренное совещание для разбора полетов. Оно проходило в огромном, отделанном дорогим красным деревом главном конференц-зале, где обычно за закрытыми дверями решались судьбы многомиллионных контрактов на поставку новейшего иностранного оборудования.
В этом инквизиторском, безжалостном судилище надо мной принимали активное, агрессивное участие абсолютно все представители верхушки: начальница отдела кадров, ведущие, зубастые юристы клиники и суровый операционный директор в дорогом костюме. Также там молчаливо, скрестив руки на груди, присутствовали мрачные, крепко сложенные сотрудники службы внутренней безопасности, сверлившие меня своими тяжелыми, немигающими, давящими на психику взглядами.
Свои жесткие, бескомпромиссные и психологически изматывающие перекрестные допросы они лицемерно, с фальшивыми, натянутыми улыбками назвали обычной, рутинной стандартной бюрократической процедурой, не предвещающей ничего плохого. Они сладко уверяли, что это необходимо исключительно для формального бумажного протокола, однако на самом деле они по несколько раз детально, с пристрастием опытных следователей расспрашивали меня о каждой мелочи того утра.
Они в ультимативной форме требовали отчитаться о каждой проведенной в палате минуте, о каждом моем шаге, о силе нанесенного удара и о скрытых, возможно корыстных мотивах каждого принятого мной тогда решения. Я же, изо всех своих оставшихся сил стараясь сохранять остатки уязвленного человеческого достоинства и не срываться на истеричный, беспомощный плач, прямо, честно и открыто ответила им всем, глядя прямо в глаза.
Я твердо заявила, что действовала исключительно интуитивно, ориентируясь по сложившейся нестандартной ситуации, когда своими глазами заметила совершенно очевидные, неоспоримые физиологические признаки сохраняющейся в теле жизни. Я искренне, с нескрываемым недоумением не понимала, почему эти явные, биологические маркеры жизни напрочь проигнорировали именитые, увешанные государственными регалиями врачи-реаниматологи с их хваленым многолетним опытом работы…
