— Мам, ты извиняешься, потому что тебе правда жаль, или потому что все изменилось?
Вера Геннадьевна подняла на нее глаза, красные, без привычной косметической брони:
— И то, и другое. Мне стыдно, что и то, и другое. Но я не буду тебе врать. Хватит.
Ника смотрела на мать, на женщину, которая тридцать лет выстраивала фасад и впервые позволила ему осыпаться.
— Я не могу сделать вид, что двадцати лет не было. Но могу попробовать что-то новое, что-то честное. Сможешь?
Вера кивнула. Слова не шли, она просто кивала, обхватив чашку с остывшим кофе, к которому так и не притронулась.
В августе позвонила Карина. Они сели на скамейку в парке. Жара давила, раскидистые липы не спасали. Карина выглядела иначе: ни костюма, ни шарфа, ни каблуков — джинсы, футболка, темные круги, которые не трудилась спрятать.
— Я хожу к психологу, — сказала она без предисловий. — С мая, три раза в неделю. И знаешь, что выяснилось? Быть любимчиком — это не подарок. Это клетка, просто с другой обивкой. Отец требовал совершенства: каждая пятерка, каждая награда — это была не радость, а стартовая площадка для следующего требования. Я ни разу в жизни не услышала «Хватит, ты молодец, отдохни», ни разу. А то, как обращались с тобой… я убедила себя, что так устроен мир. Что, если я встану на твою сторону, стану следующей мишенью. Это не оправдание, это просто правда.
Ника молчала, над ними лениво перелетела ворона с ветки на ветку.
— Я не прошу прощения, — продолжила Карина, — не заслуживаю. Но хочу, чтобы ты знала: теперь я тебя вижу. Жалею, что не посмотрела раньше.
— Я не могу вернуться к тому, как было, — сказала Ника. — Я не прошу назад. Но и врагами оставаться не хочу.
Карина повернулась к ней, и в глазах блестело то, что она, наверное, никогда бы не позволила себе перед советом директоров.
— Может, начнем с нуля?
