— Эмма Константиновна знала вас лучше, чем вы думаете, она просила не торопить. Но передала: «Дай Нике неделю — она сама себя отговорит. Дай месяц — решит, что родители изменятся. Дай год — забудет, что имеет право на что-то большее». Она хотела, чтобы вы узнали тогда, когда отговаривать себя будет уже не от чего.
— Я позвоню вам завтра.
— Хорошо. — Рыжов уже повернулся к выходу, но остановился. — Она предупредила, что вы именно так ответите. «Позвоню завтра» — её слова.
Соседка Лена спала, когда Ника вернулась в их комнату. На кухне капал кран. Ника сняла туфли, прошла к шкафу и достала с верхней полки, из-за коробок с зимними сапогами, деревянную шкатулку с латунными петлями. Пять лет она стояла здесь. Пять лет Ника проходила мимо и не открывала.
Петли скрипнули. Внутри лежали рукописное письмо, личные бумаги Эммы Константиновны с тисненым вензелем «Э.К.П.», пожелтевший учредительный договор девяносто третьего года, сложенный вчетверо, и USB-накопитель, черный, без маркировки, положенный сюда явно позже остального.
«Никуша. Учредительный договор — оригинал. Твой отец его никогда не видел. Он устанавливает, что доля основателя не может быть размыта без решения совета. Сережа три года пытался обойти это условие, и три года не смог. На флешке — запись заседания совета, март восемнадцатого. Ты услышишь голос отца, который предлагает урезать мою долю до десяти процентов. Его аргумент — мой возраст.
А теперь главное: то, что он делал с тобой, — это не случайность. Каждая шутка про «Бестолочь», каждый раз, когда тебя выставляли дурочкой при гостях, — все это было частью одной истории. Если внучка основательницы — никто, значит, и сама основательница уже ничего не решает. Ты была аргументом, Никуша. Не дочерью, а аргументом. Я этого не простила. И я этого не допущу».
Ника вставила флешку в ноутбук. Надела наушники. Голос отца, деловой, уверенный: «Эмме Константиновне семьдесят восемь лет. Она не понимает современного рынка. Предлагаю ограничить ее долю голосов до десяти процентов в интересах компании». Потом другой голос, женский, хриплый: «Сережа, ты предлагаешь отнять голос у человека, который этот голос тебе дал. Я голосую против». Зоя Дмитриевна Самсонова.
Было два часа ночи. Ника достала телефон и набрала номер.
— Зоя Дмитриевна, простите за поздний звонок. Это Ника Потапова.
— Я ждала этого звонка пять лет, милая. Не извиняйся, рассказывай.
— Вы знали? Про завещание, про долю?
— Эмма рассказала за три месяца до смерти. Мы сидели у нее, пили коньяк, ей уже нельзя было, но она сказала: «Зоя, если я не допью этот бокал, то и умирать не за что». И потом объяснила, что сделала и зачем. И попросила: когда Никуша позвонит, не бросай трубку.
— Мне нужно созвать внеочередное общее собрание участников. Я могу это сделать как владелец контрольной доли, но я даже не знаю, с чего начинать: с требования?
— Ты участник с пятьюдесятью одним процентом, тебе достаточно направить официальное требование о созыве. Я помогу оформить. А дальше нужны союзники в совете директоров. Горбунов, председатель, — формалист, но честный: если документ настоящий, он не станет его прятать. И Кравцов: он три года назад чуть не ушел, когда Сережа на закрытом заседании назвал его отчет детским утренником.
— Ника, будет страшно. Отец скажет такое, от чего захочется провалиться. Ты готова?
— Зоя Дмитриевна, мне всю жизнь говорили ужасные вещи. Разница в том, что раньше я не могла ответить.
На том конце раздался смех, теплый, грудной, с присвистом:
— Эмма говорила: под её тишиной — арматура. Я не верила, теперь верю. Ложись спать. Завтра начинаем.
К вечеру шестнадцатого требование было оформлено и зарегистрировано. Собрание назначено на восемнадцатое мая, десять утра. В одиннадцать вечера пришло сообщение от Зои Дмитриевны: «Всё подано. Бабушка бы гордилась».
Карина позвонила семнадцатого в обед:
— Что происходит, Ника?
— В каком смысле?
