Никто в здравом уме не остановился бы в такую метель, но фары выхватили из темноты нечто невозможное: посреди пустой трассы сгорбленная старушка тащила за собой тяжелые санки. Мешок на них звякал глухо и страшно, металл о металл, словно она везла с собой чьи-то кандалы. Когда она попросила высадить ее у старого лесного кладбища, где на километры вокруг ни души, а только волки да кресты, у дальнобойщика мороз пошел по коже, но отказать он не смог.
Она растворилась во вьюге так же внезапно, как и появилась, оставив на сиденье лишь старый потрепанный конверт. «Почитай, когда меня не станет», — прошептала она на прощание. Мужчина вскрыл письмо, ожидая увидеть благодарность или просьбу о деньгах, но первая же строчка заставила его ударить по тормозам и развернуть многотонную фуру.
Стеклоочистители скрипели, словно ржавые качели на заброшенной детской площадке, размазывая снег по лобовому стеклу. Николай Семенович сжал руль так, что костяшки пальцев побелели. Сорок пять лет, двадцать из них за баранкой, и все равно метель на трассе выворачивала нутро наизнанку.
Впрочем, сегодня нутро и так было скомкано, как чек из продуктового, который жена Нина сунула ему утром под нос со словами: «Посмотри, что творится». Голос ее звенел, как натянутая струна, жалуясь, что молоко опять подорожало, а ему премию урезали. Николай тогда только махнул рукой и хлопнул дверью, потому что график горел.
Диспетчер уже третий раз названивал, шипел в трубку про срыв сроков и штрафы. А дома кредиты, долги, вечные ссоры из-за денег, которых всегда не хватало ровно на всё. Канун Рождества, шестое января. На календаре праздник, а в душе — злость, тупая и липкая, как гудрон на летней дороге.
Трасса была почти пуста, только белая пелена впереди, только гул мотора да стук собственного сердца в висках. Николай прикурил, затянулся глубоко, и табачный дым смешался с запахом солярки и старой обивки сиденья. Фары выхватили из темноты странную картину: посреди обочины стояла фигура — пожилая женщина в темном обшарпанном пальто.
За ней, как послушный пес, тянулись детские санки, красные, выцветшие, явно видавшие виды. На санках громоздился мешок, перевязанный веревкой. Николай сбавил скорость, не веря глазам, ведь кто в здравом уме пойдет в такую метель пешком, да еще с санками?
Женщина подняла руку, и жест был медленный, почти торжественный, как благословение. «Ну что за?..» — пробормотал Николай, притормаживая и опуская стекло. Холодный воздух ударил в лицо, обжег щеки запахом зимнего леса, хвои, снега и чем-то еще горьковатым, как прелые листья.
«Вам помочь?» — крикнул он, перекрывая вой ветра, и женщина подошла ближе. В свете фар Николай разглядел лицо: морщинистое, усталое, но удивительно интеллигентное. Глаза ясные, светлые, с какой-то пронзительной грустью, лет восемьдесят, не меньше.
Пальто на ней было старое, заштопанное в нескольких местах, а платок на голове выцвел до неопределенного серого цвета. «Простите великодушно, — сказала она тихо, но четко, — не подбросите до кладбища?». Голос был мягкий, с легким киевским интеллигентным выговором, едва уловимым, но узнаваемым.
«Какое кладбище? — удивился Николай. — В такую-то погоду?». «Лесное, — ответила старушка, поправляя платок. — Километров через двадцать, совсем недалеко от дороги». Николай посмотрел на санки, мешок выглядел тяжелым, веревка врезалась в ткань, и внутри что-то позвякивало: металл о металл.
«Ладно, садитесь, — вздохнул он. — Только санки куда? В кузов можно?». Николай вылез, помог затащить санки в открытый кузов фуры. Мешок оказался неожиданно увесистым, килограммов десять, не меньше, и старушка следила за каждым его движением, словно боялась, что груз повредят.
«Осторожнее, пожалуйста, — прошептала она. — Там очень важное». Когда они сели в теплую кабину, Николай ощутил, как напряжение старушки чуть ослабло. Пахло от нее нафталином, старыми книгами и какой-то еле уловимой горечью, которую Николай не мог определить.
«Зинаида Васильевна», — представилась она, пряча руки под платок. «Николай Семенович», — буркнул он, трогаясь с места. Молчали минут пять, фары освещали белую стену метели, а стеклоочистители продолжали свое монотонное скрипение.
«Вы к кому-то едете?» — спросил наконец Николай больше для приличия. «К своей девочке, — ответила Зинаида Васильевна тихо, глядя в окно. — Сегодня у нее день рождения, шестое января, я должна успеть». Николай кивнул, подумав, что дочь, наверное, живет в каком-то поселке рядом с кладбищем, ведь деревенские любят селиться около погостов, мол, земля намоленная.
«Далеко еще?» — поинтересовалась она минут через двадцать, сложив руки на коленях. «Вы очень добры, спасибо вам!» — добавила она, и Николай хмыкнул про себя: какая уж тут доброта, он просто не мог бросить старушку на обочине в такую погоду, любой бы остановился.
«Наверное, проехали еще километров пятнадцать», — ответил он. Метель не утихала, и Николай поймал себя на мысли, что старушка сидит неподвижно, как изваяние. Только иногда ее губы шевелились: то ли молитву читала, то ли что-то себе под нос бормотала….
Обсуждение закрыто.