— Да, он единственный, кто смог поставить Паше диагноз. Остальные только руками разводили. И диагноз этот — редчайшее воспаление нервных окончаний позвоночника, которое лечится только одним экспериментальным швейцарским препаратом «Нейростабил», который можно достать только через этого самого Аркадия Львовича.
— Я ничего не путаю? — в ее голосе звучал неприкрытый сарказм.
— Прекрати! — я стукнула вилкой по тарелке. — Тебе легко говорить. Ты не видишь, как ему больно, как он корчится по ночам. Этот препарат — наша единственная надежда.
— Яна, я не говорю, что он врет про боль. — Диана смягчилась, взяла меня за руку. — Я говорю, что вся эта схема — один уникальный врач, одно чудо-лекарство — это классическая схема развода. Или врачебные ошибки, в лучшем случае. У тебя есть на руках его снимки? МРТ, рентген?
— Конечно, есть. Целая папка.
— Отлично. — Ее хватка стала крепче. — У меня дядя в областной больнице работает. Алексей Кириллович. Заведующий отделением лучевой диагностики. Мужик с сорокалетним стажем. Через его глаза прошли тысячи этих снимков. Дай мне их.
Я отдернула руку.
— Зачем? Чтобы он сказал, что все безнадежно? Чтобы лишить нас последней надежды?
— Чтобы просто посмотрел! — воскликнула Диана. — Как независимый специалист. Просто для моего спокойствия, если хочешь. Я вижу, как ты угасаешь, и не могу сидеть сложа руки. Что ты теряешь? Если ваш Аркадий Львович прав, дядя это подтвердит, и мы будем знать, что боремся не зря. А если… А если что-то не так? Разве не лучше узнать об этом раньше, чем позже?
Я молчала, глядя в свою тарелку. Ее слова, логичные и правильные, пробивали брешь в моей слепой вере. Полная изоляция, один врач, одно запатентованное средство… Со стороны это и правда выглядело подозрительно. Но признаться в этом себе было страшно. Это означало бы признать, что последние полгода моей жизни, все мои жертвы, вся моя боль — все это было напрасно.
— Я подумаю, — прошептала я.
— Не думай, делай, — твердо сказала Диана. — Принеси мне эту папку завтра. Пожалуйста, Ян, ради себя.
Зерно сомнения, которое она посадила, начало прорастать. И это было до ужаса страшно.
Весь следующий день я была как на иголках. Слова Дианы не выходили из головы. Я переводила деньги за новую партию «Нейростабила», и впервые рука дрогнула. Тридцать тысяч просто улетели в никуда. Павел днем позвонил, жаловался, что ему совсем плохо, что он еле дополз до туалета. Я сжала зубы и пообещала отпроситься с работы пораньше. Начальник, видя мое серое лицо, отпустил без вопросов.
Я летела домой, терзаемая чувством вины за свои сомнения. Муж страдает, а я думаю о какой-то ерунде. Я открыла дверь своим ключом, стараясь не шуметь. В квартире пахло пепперони.
Я замерла в прихожей. На кухонном столе стояла большая, почти пустая коробка из-под пиццы. Из гостиной доносился бодрый голос Павла. Он с кем-то оживленно разговаривал по телефону.
— Да нет, говорю тебе, нормально все. Да, курс новый начал. Не, сегодня вообще отпустило, представляешь, даже пиццы навернул.
Он осекся на полуслове. Я вошла в комнату. Он сидел на диване, держа в руке телефон. Увидев меня, он вздрогнул, и его лицо мгновенно исказилось в привычной гримасе боли. Он уронил телефон на ковер, схватился за спину и начал тяжело, прерывисто дышать.
— Яна, ты… ты рано.
Кровь отхлынула от моего лица. Спектакль был настолько неуклюжим, настолько фальшивым, что мне стало дурно. Все мое тело заледенело. Я молча прошла на кухню, взяла пустую коробку и вернулась в комнату. Я не кричала, не плакала. Я просто спросила, и мой голос прозвучал чужим, мертвым:
— Надеюсь, тебе было вкусно?
Эффект был как от пощечины. Он перестал изображать приступ и сел прямо, глядя на меня горящими от ярости глазами.
— Что? — прошипел он. — Что ты имеешь в виду?
— То, что слышала. Ты же только что по телефону говорил, что тебе плохо и ты еле ходишь.
— А это не так? — Он вскочил на ноги, забыв про свою боль. — Я впервые за неделю почувствовал облегчение на десять минут. Всего на десять минут, понимаешь? И решил заказать еды, потому что оголодал. Тебе жалко куска пиццы для твоего больного мужа? Ты докатилась до того, что считаешь еду, которую я ем?
Он наступал на меня, брызгая слюной. Его лицо было перекошено от гнева, и в этой ярости не было ничего, кроме желания защититься, защитить свою ложь.
И тут я все поняла. Не умом, а всем своим существом. Поняла, что Диана была права, что Вера Андреевна со своими обвинениями в транжирстве была, по иронии, ближе к истине, чем я могла себе представить.
И я не стала отвечать. Зачем? Все было ясно. Молча, под его гневный крик «Ты меня вообще любишь?!», я развернулась, прошла в спальню, где на полке шкафа лежала та самая папка с его анализами и снимками. Я взяла ее под мышку, надела в прихожей туфли.
— Ты куда? — крикнул он мне в спину.
Я не ответила, просто вышла из квартиры и захлопнула за собой дверь. Воздуха. Мне срочно нужен был воздух.
И правда.
Кабинет Алексея Кирилловича, дяди Дианы, был небольшим и светлым. Сам он оказался седым, подтянутым мужчиной с очень внимательными и усталыми глазами. Он молча взял у меня папку и подошел к большому светящемуся экрану на стене.
Я села на стул, вцепившись пальцами в ремешок сумки. Сердце колотилось где-то в горле. Он вставлял снимки один за другим, щелкал переключателями, увеличивал какие-то участки, хмурился, качал головой. Молчание в кабинете стало густым, вязким. Я боялась дышать. Каждое его движение отзывалось во мне паникой. А вдруг я ошиблась? Вдруг Павел и правда болен, а я, последняя идиотка, устроила скандал из-за куска пиццы?..
Обсуждение закрыто.