— Мам, пойдём домой. Всё будет хорошо.
Но он знал: это только начало.
Домой они ехали молча. Андрей вёл мать под руку, она шла, опустив голову, всхлипывая. В маршрутке никто не смотрел на них. Обычная картина для вечернего Днепра. Поднялись на четвёртый этаж, зашли в квартиру. Вера Ивановна сразу присела на диван, закрыла лицо руками. Андрей налил ей воды, поставил стакан на стол.
— Мам, выпей.
Она подняла голову, глаза красные от слёз:
— Сынок, что же ты наделал? Это же дети Макарова, Орлова, Белова. Они нас уничтожат. Тебя посадят снова, а я… — голос сорвался.
Андрей присел рядом, обнял её за плечи:
— Мам, я не дам тебя в обиду. Никогда. Никому.
Она смотрела на него, и в глазах был не только страх, но и что-то ещё. Благодарность, смешанная с отчаянием.
— Я знаю, сынок. Но они не те люди, с которыми можно драться кулаками. У них власть, деньги, связи. Они раздавят нас, как тараканов.
Андрей молчал. Он понимал, что мать права. Но отступать было некуда.
На следующий день ранним утром позвонила тётя Галя. Голос дрожал:
— Андрей, там, на рынке… Лоток твоей мамы сгорел. Ночью подожгли. Полиция приезжала, но говорят, что ничего сделать не могут. Камер там нет.
Андрей повесил трубку, посмотрел на мать. Она сидела на кухне, пила чай, ещё не знала. Он сказал тихо:
— Мам, на рынок сегодня не ходи. Лоток сожгли.
Вера Ивановна побледнела, чашка дрогнула в руках.
— Что?
Андрей повторил. Она закрыла глаза, прошептала:
— Господи, это всё, что у меня было.
Он подошёл, обнял её:
— Я куплю новый товар, всё восстановим.
Но оба понимали: это была не случайность. Это было предупреждение.
Через три дня Андрея вызвали в районный отдел полиции. Повестка пришла утром, принёс участковый. Мужик лет сорока, с усталым лицом и равнодушным взглядом.
— Соколов, завтра к десяти в отдел. К оперу Крылову. Не опаздывай.
Андрей кивнул.
Пришёл вовремя. Опер Крылов встретил его в кабинете. Крепкий мужик лет пятидесяти с короткой стрижкой и тяжёлым взглядом жестом указал на стул. Андрей сел. Крылов закурил, выдохнул дым в потолок.
— Соколов, освободился недавно, правильно?
— Правильно.
— Девять лет отсидел. За тяжкий вред здоровью?
— Так точно.
Крылов помолчал, потом наклонился вперёд, посмотрел в глаза:
— Слушай меня внимательно, Соколов. Ты избил троих парней на рынке. Свидетели есть, видео есть. Могу возбудить дело прямо сейчас, и ты поедешь обратно. Но я этого не сделаю. Знаешь, почему?
Андрей молчал.
— Потому что мне позвонили сверху. Сказали: пусть этот зэк забудет, что произошло, и больше не появляется на горизонте. Иначе мы найдём, за что его упечь. Понял?
Андрей смотрел на опера, не отводя взгляда:
— Они издевались над моей матерью. Снимали на видео для развлечения.
Крылов усмехнулся:
— И что? Думаешь, это первый раз? Эти мальчики — дети больших людей. Они делают, что хотят. А ты — никто. Бывший зэк без прав, без работы, без будущего. Моя тебе рекомендация: забудь эту историю и живи тихо. Иначе вернёшься на зону. Всё понял?
Андрей встал:
— Понял.
— Свободен, — кивнул Крылов.
Андрей вышел из кабинета, спустился на улицу. Руки дрожали не от страха, а от ярости. Он понял: закон здесь не работает. Справедливости не будет. Есть только одно правило: кто сильнее и у кого больше денег, тот и прав.
Через неделю избили Пашку Воронина, друга Андрея ещё со школы. Пашка работал на стройке, жил в том же районе. Вечером, когда возвращался домой, на него напали трое в масках. Били ногами, битами. Сотрясение мозга, сломанная рука, выбитые зубы. В больнице Пашка сказал Андрею:
— Один из них сказал перед уходом: «Передай своему дружку-зэку, это только начало».
Андрей сидел у больничной койки и молчал. Пашка смотрел на него одним глазом, второй заплыл:
— Андрюх, беги. Они не остановятся. У них бабки, связи. Нас они просто сотрут.
Андрей покачал головой:
— Не побегу, Паш. Извини, что тебя втянул.
Пашка попытался улыбнуться, но губы были разбиты:
Обсуждение закрыто.