Ее отсутствие принесло в дом призрачное облегчение, но Илья Данилович был все так же угрюм и скептичен. Похоже, он не допускал и мысли, что случайная сиделка может иметь отношение к его семье, но терпел меня до вердикта лаборатории. Когда я вошла в гостиную, он сидел в своей коляске у окна, и его рука уже тянулась к тяжелому хрустальному графину.
— Ваше сердце не выдержит сочетания алкоголя с препаратами, которые вы приняли утром, Илья Данилович, — произнесла я спокойно и подошла ближе. Он не успел дотянуться, так как я решительно переставила графин на дальний стол. Он вскинул на меня глаза, полные холодного раздражения.
— Ты здесь, чтобы исполнять распоряжения, а не проявлять характер, девчонка, — прохрипел он. — Вы правы, — я не отвела взгляда, глядя на него прямо и открыто. — Распоряжение вашего лечащего врача — это запрет любого алкоголя.
Пожалуйста, не усложняйте мне работу. Старик несколько секунд буравил меня взглядом, словно проверяя на излом. Я не дрогнула.
В приюте меня не могли напугать и более грозные взгляды. В конце концов, он шумно выдохнул и раздраженно откинулся на спинку кресла. — Упрямая, — буркнул он, отворачиваясь к окну.
— Слишком много берешь на себя. После полудня я настояла на прогулке. Несмотря на его ворчание о том, что он не желает выставлять свою немощь на обозрение садовникам, я молча вывезла кресло на террасу.
Мы двигались по липовой аллее в полной тишине. Я видела, как он болезненно морщится от яркого солнечного света, но постепенно его дыхание выравнивалось, становясь более глубоким. — Командирша, — бурчал он, чуть расслабляя плечи.
— Ты считаешь, что пара вдохов на улице излечит старика, который годами не видит смысла выходить из комнаты? — спросил он, и в его голосе послышалась глухая усталость. Остановившись у края аллеи, я поправила ему плед на коленях и сказала: — В детстве у меня не было ничего своего, кроме неба над головой и умения находить радость в мелочах.
Это помогало мне не сломаться. Знаете, в приюте мы выращивали цветы на подоконниках в старых банках. Им было тесно, но они тянулись к свету.
Вам сейчас тоже не помешало бы просто подышать. Илья Данилович медленно повернул голову ко мне. Он долго изучал мое лицо, словно пытаясь понять, откуда в этой двадцатилетней девушке столько спокойной жизнерадостной уверенности.
В его глазах я видела, что он все еще считает меня чужой, но лед его недоверия начал давать первую трещину. — Видимо, жизнь тебя не баловала, — произнес он едва слышно, и на мгновение мне показалось, что его лицо смягчилось. Он прикрыл глаза, подставляя лицо слабому ветру, и впервые за все время пребывания в этом доме я увидела, что его тело больше не напряжено…
