Раньше здесь буйствовали цветы, мы с Катей высаживали великолепные гортензии и пионы. Теперь всё было закатано в безупречный, но совершенно мёртвый рулонный газон. Ни цветочка, ни лишней травинки, всё стерильно, как в хорошей операционной. Я заглушила мотор, глубоко вздохнула, поправила прическу в зеркале заднего вида и взялась за ручку двери. Пульс стучал в висках так сильно, что отдавался тягучей болью в затылке.
Я чувствовала, как подступает знакомая аритмия, но старалась дышать глубоко, как обычно учу своих пациентов. Я так сильно хотела обнять её, просто крепко обнять. И тут произошло нечто очень странное и пугающее. Я увидела, как из боковой калитки для персонала, озираясь по сторонам, выскочила женщина в пуховике. Это была Валентина Петровна, и нужно обязательно пояснить, кто она такая.
Это не просто наёмная домработница, а моя соседка по старой даче в Ворзеле. Мы знакомы тридцать лет, и наши участки разделяла обычная сетка-рабица, через которую мы передавали друг другу пирожки и рассаду помидоров. Она нянчила маленькую Катю, когда я сутками дежурила в больнице. Когда Катя вышла замуж и переехала в этот дворец, Кирилл уволил весь старый персонал, заявив, что они воруют. Катя тогда в слезах позвонила мне и пожаловалась, что ей очень одиноко и она боится нанимать чужих людей.
Я уговорила Валю, которой как раз нужна была подработка к пенсии, пойти к ним работать. Кирилл скривился, но согласился, так как простая женщина казалась ему безопасной и дешёвой рабочей силой. Валя бежала к моей машине не как человек, который искренне рад встрече. Она бежала, пригнувшись, словно находилась под вражеским обстрелом. Её лицо, обычно румяное и доброе, сейчас было серым от невыразимого страха.
Я опустила стекло и удивлённо спросила, что случилось. Валя зашипела, вцепившись побелевшими пальцами в кромку окна, и велела мне не выходить из машины. Глаза её тревожно бегали, постоянно проверяя освещённые окна второго этажа особняка. Она умоляла меня не глушить мотор и уезжать как можно быстрее. Я опешила, так как мой мозг отказывался воспринимать столь абсурдную информацию.
Я попыталась возразить, что Катя сама меня пригласила на ужин. Валя почти плакала, её срывающийся на шёпот голос дрожал от паники. Она уверяла, что дело не в болезни Кати, а во мне, и что это опасная ловушка. Кирилл задумал что-то страшное, и находиться здесь было совершенно небезопасно. У меня мгновенно пересохло во рту от этих пугающих слов.
Валя никогда не была истеричкой, это сильная женщина, способная справиться с любыми трудностями. Если она так трясётся, значит, дело действительно дрянь. Я спросила, где сейчас находится моя дочь и что задумал этот человек. Соседка ответила, что Катя в доме, но она совершенно сама не своя. Муж постоянно даёт ей какие-то сильные снотворные и успокоительные, подавляющие волю.
Валя умоляла меня уехать, пока охрана не обратила внимания на мою машину. Она назначила встречу на завтра в двенадцать часов у торгового центра на выезде, в пельменной на втором этаже. Соседка строго-настрого запретила мне кому-либо рассказывать об этом разговоре. Она резко отпрянула от машины, увидев, как в окне второго этажа шевельнулась плотная штора. Валя крикнула мне гнать прочь и побежала обратно к чёрному входу.
Я осталась сидеть в машине, вцепившись в руль так, что ногти больно вонзились в оплётку. Что, чёрт возьми, происходит в этом проклятом доме? Почему Валя в таком неописуемом ужасе гонит меня прочь? Почему моя дочь, которая молчала больше года, позвала меня именно сегодня? Инстинкт самосохранения вопил жать на газ, но материнский инстинкт кричал, что там мой ребёнок.
Я отъехала от ворот, но направилась не к выезду из элитного посёлка. Свернула в проулок между участками, где ещё не достроили соседний коттедж. Припарковала машину за огромной кучей строительного мусора, скрывшись в тени. Отсюда был прекрасно виден их дом, особенно ярко освещённая гостиная с панорамными окнами. Шторы были раздёрнуты, что было типичной привычкой Кирилла демонстрировать своё богатство всему миру.
Я сидела в темноте, дрожа не от вечернего холода, а от липкого ужаса. Пятнадцать лет я жила с первым мужем, отцом Кати, который страдал тяжёлой зависимостью. Я прекрасно знала, как выглядит настоящее домашнее насилие. Я безошибочно узнавала этот тошнотворный запах надвигающейся беды. И сейчас этот запах отчётливо просачивался в салон моего автомобиля.
В доме было темно, горел только одинокий торшер в дальнем углу. Но вдруг ярко вспыхнула центральная люстра, словно сцена в театре осветилась перед началом трагедии. В гостиную уверенным шагом вошли двое мужчин, которых я никогда раньше не видела. Один был высокий, лысоватый, с солидным кожаным портфелем в руках. Второй выглядел помоложе, в дорогом костюме, очень похожий на юриста или нотариуса.
Следом за ними в комнату вальяжно вошел сам Кирилл. Он громко говорил по телефону, агрессивно и размашисто жестикулируя. Даже с такого приличного расстояния я видела это знакомое выражение лица. Это была гремучая смесь безграничного самодовольства и лёгкого раздражения. Он явно чувствовал себя полноправным хозяином положения…
