Мама сказала: «Руки мой и становись рядом». С тех пор воскресная выпечка стала их прекрасным общим делом. Я смотрела на это и с теплом думала.
Вот что такое настоящая семья. Не слова и не торжественные клятвенные обещания. Крючок для рюкзака, совместная замена масла, тесто, которое мнут вместе.
Мой живот рос. К шестому месяцу уже невозможно было сделать вид, что его нет. Он существовал сам по себе, самостоятельно, напоминал о себе пинками в самые неподходящие моменты.
Однажды на встрече со следователем Кравцовым я болезненно поморщилась прямо посреди разговора. Кравцов испуганно замолчал. «Все в порядке, — сказала я. — Просто дочка лягается».
Он помолчал, потом спросил: «Девочка?» «Девочка». «Хорошо», — сказал он непонятно к чему, и мы вернулись к делу.
Я знала уже, что будет девочка. Узнала это на плановом УЗИ. Имя придумала сразу: Соня.
Просто очень понравилось. Мягкое, теплое, как одеяло. Миша, когда я сказала ему об этом, глубоко задумался.
«Соня», — повторил он медленно, как будто пробовал имя на вкус. «Нормально, пусть будет Соня». «Согласен? — улыбнулась я. — Но все равно не я одна выбираю».
«Почему? Ты тоже выбираешь. Если тебе не нравится, честно скажи».
Он подумал еще. «Нет, нравится. Соня. Хорошо звучит».
Так мы с ним вдвоем и выбрали имя для сестры. Адвокатом меня обеспечивало государство, как потерпевшей стороне. Адвокат оказался пожилым мужчиной по фамилии Дегтярев, с привычкой говорить медленно и четко, как будто все время диктует под запись.
Он объяснял мне, что будет на суде, как проходят судебные заседания. Какие права у меня есть по закону, какие у Миши. Я слушала внимательно, записывала, готовилась к процессу.
Виктор, между тем, находился под стражей. Его адвокат, дорогой, из хорошей конторы, выстраивал защиту по стандартной циничной схеме. Наташа сама принимала препараты, она была нестабильна психически, никаких доказательств умысла убийства нет.
Про Мишу говорил, что ребенок шести лет не может быть достоверным свидетелем. Что детская психика и память искажает события. Что мальчика, по всей видимости, настроила корыстная мачеха.
Это последнее, про «настроила мачеха», я услышала на предварительном слушании. Почувствовала внутри такую холодную ярость, что едва не вскочила с места. Но не встала, сидела ровно и смотрела перед собой.
Кравцов потом сказал мне в коридоре: «Стандартная тактика защиты, не обращайте внимания». У нас тело, у нас экспертиза, у нас дневник, у нас неопровержимые вещественные доказательства. И показания ребенка, которые совпадают с дневником в деталях, о которых мальчик не мог знать из других источников.
Повисла пауза. «Держитесь», — добавил следователь. И я из последних сил держалась.
Судебный процесс начался через семь месяцев после его ареста. Зал был небольшой, официальный, холодный какой-то: не по температуре, а по гнетущему ощущению. Пластиковые кресла, флаг в углу, герб на стене.
Я сидела в первом ряду, предназначенном для потерпевших. Рядом сидел адвокат Дегтярев. Живот уже был очень заметным, шел пятый месяц.
Виктора я увидела впервые за все это долгое время. Он изменился, сильно похудел, стал бледнее. Но держался прямо и по-прежнему пугающе спокойно.
Когда наши взгляды встретились, он чуть прищурился. Не злобно. Скорее оценивающе.
Как будто высчитывал в уме что-то. Я не отвела взгляд. Смотрела на него прямо, пока он первый не отвернулся.
Первые заседания были формальные, скучные процедурные. Потом начались показания свидетелей. Сначала допрашивали меня.
Я говорила четко, по порядку: что видела, что чувствовала, что слышала от Миши. Адвокат Виктора пытался запутать, задавал вопросы быстро, один за другим, нагло перебивал. Я отвечала медленно, говорила: «Одну минуту, я заканчиваю свою мысль».
Дегтярев несколько раз останавливал процесс громким словом: «Возражение». Судья, строгая женщина лет пятидесяти, Нина Андреевна, с лицом человека, которому долгий опыт выработал иммунитет к манипуляциям, эти возражения принимала. Потом допрашивали Мишу.
Этого дня я боялась больше всего. Не за показания, а за него самого, за его психику. Каково это, семилетнему ребенку войти в зал суда, где сидит отец, и говорить все это вслух при чужих людях.
Мы с ним накануне вечером долго разговаривали. Я не готовила его, не репетировала показания, не объясняла, что конкретно говорить. Просто сидела рядом.
«Тебе страшно?» — спросила я. «Немного». «Это нормально, ты помнишь, что такое смелость?»
«Делать то, что нужно, даже когда страшно». «Именно так». Он помолчал.
Пончик лежал рядом, Миша чесал его за ухом механически, не глядя на собаку. «А папа будет там?» «Будет».
«Он будет смотреть на меня?» «Наверное, да». «И что мне делать, когда он смотрит?»
Я подумала. «Смотри на меня, я буду сидеть прямо напротив тебя». Он кивнул: «Ладно».
В зале суда для допроса несовершеннолетнего свидетеля предусмотрен особый щадящий порядок. Педагог присутствует, вопросы задаются осторожно, при необходимости делается перерыв. Ершова была рядом, она успела подружиться с Мишей за эти месяцы, и он ее совершенно не боялся.
Миша вошел в зал. Маленький, в свитере, причесанный мной тщательно. Сел.
Поискал меня взглядом. Нашел. Я чуть ободряюще кивнула.
Он выдохнул и посмотрел на судью. Говорил спокойно, без истерики, без слез, ровно, конкретно, своими словами. Про белый порошок в маленьких пакетиках.
Про запертый шкаф в кабинете, где папа их хранил. Про то, как мама после еды становилась вялой и неестественно сонной. Про последние слова мамы «расскажи кому-нибудь хорошему».
Про то, почему он не ел дома. Адвокат Виктора попытался задать провокационный вопрос. Судья немедленно остановила: «Формулировка недопустима для ребенка».
Адвокат переформулировал. Миша ответил коротко, точно, не давая себя сбить. Я смотрела на него и пораженно думала.
Откуда в нем это? Откуда эта мощная внутренняя устойчивость? От Наташи, наконец поняла я.
Это она в нем, ее спокойствие, ее стойкость. Она успела вложить в него что-то очень важное, пока была жива. После того, как Мишу отпустили, он вышел в коридор.
Я поспешно вышла следом. Он стоял у стены, Ершова была рядом. «Ты большой молодец», — сказала я.
«Я наговорил правильно?» «Все абсолютно правильно». Он кивнул.
Потом сказал: «Папа смотрел на меня. Я не смотрел на папу. Я смотрел на тебя».
«Я видела». «Это мне помогало». Я крепко обняла его.
Он позволил. Прижался на секунду. Потом выпрямился, снова стал взрослый.
Экспертиза дала заключение через два месяца после процедуры с телом Наташи. Ее провели по официальному ходатайству следствия. В тканях обнаружили следы опасных веществ при систематическом применении, дающих накопительный эффект с постепенным угнетением функций организма.
Формулировка казенная, но невероятно страшная в своей сухости. Дневник Наташи приобщили к делу как неопровержимое вещественное доказательство. На одном из заседаний гособвинитель зачитывал из него отчаянные фрагменты.
Я слушала ее голос. Наташин голос пробивался через чужие зачитываемые слова. И я думала.
Она была живым человеком. Она любила яблочный штрудель и пела сыну колыбельные песни не очень красиво. Она читала книжки про собак.
Она боялась мужа и не знала, кому сказать о своих подозрениях. Она знала, что уходит, и все равно до последнего думала о Мише. После этого заседания я плакала в машине.
Одна. Минут пятнадцать. Потом вытерла лицо салфеткой.
Позвонила маме: «Как там Миша?» «Играет с папой в шашки, все хорошо». «Хорошо, скоро буду дома».
Приговор огласили в конце весны. Зал был тихим. Та особая, звенящая тишина, которая бывает перед чем-то очень важным.
Нина Андреевна читала приговор монотонно. Очень долго. Я улавливала отдельные слова, фразы, но не все подряд.
Корыстный умысел. Систематический характер отравления. Доказательная база.
Виктор стоял прямо и совершенно не менял выражение лица. Я думала: он до конца не верил, что так получится. Или верил, и все равно стоял прямо, потому что иначе не умеет, потому что умеет только казаться правильным.
Двадцать два года строгого режима. Когда судья закончила, в зале еще несколько долгих секунд была тишина. Потом началось движение, голоса.
Адвокат Виктора что-то быстро говорил ему на ухо. Виктор посмотрел на меня. В последний раз.
Я не отвела свой взгляд. Смотрела спокойно. Он отвернулся.
Я вышла в коридор. Дегтярев крепко пожал мне руку: «Держитесь». Ершова обняла меня.
Коротко, по-товарищески. Кравцов кивнул издалека. Я вышла на улицу.
Была середина дня, тепло, солнечно. Весна уже настоящая, с дурманящим запахом травы и прогретого асфальта. Я постояла на ступенях, закрыла глаза и просто подставила лицо спасительному солнцу.
Все закончилось. Развод оформили параллельно с уголовным процессом. Упрощенная процедура при осуждении супруга без его личного присутствия.
Дегтярев объяснил порядок, помог с бумагами. Я подписала, получила свидетельство о расторжении брака, обычный бланк, казенная печать. Я смотрела на него и думала.
Вот и все. Семь месяцев назад я была женой, а теперь нет. Странное чувство…
