«Недели через шесть примерно».
«Дед сказал, что летом меня возьмут на рыбалку, настоящую, с ночёвкой в палатке». «Он тебе сказал, а мне нет», — заметила я. «Он сказал, что сам скажет, когда придумает маршрут».
Я представила папу, обстоятельно прокладывающего маршрут к рыбному месту, улыбнулась. «Хочешь поехать?» «Очень», — сказал Миша и откусил ещё бутерброд.
Соня тем временем пыталась поймать голубя. Голубь не спешил улетать, переминался с ноги на ногу в полуметре от неё, игнорировал. Соня тянула руку, голубь делал шаг в сторону.
Соня делала шаг, голубь снова в сторону. «У неё не получится», — сообщил Миша. «Она ещё не знает об этом», — сказала я.
«Это хорошо?» Я подумала. «Это хорошо, пусть пробует».
Миша посмотрел на сестру, потом встал, подошёл к ней, присел рядом. «Соня! — сказал он тихо. — Голубь не хочет, чтобы его ловили».
«Это его выбор. Но ты можешь дать ему хлеб, тогда он сам подойдёт». Соня посмотрела на него.
«Хеп?» — спросила она. «Хлеб! — поправил он. — Да».
Она подумала секунду, потом развернулась и направилась ко мне, за хлебом. Голубь проводил её взглядом. Я дала Соне кусочек.
Она вернулась к Мише, сжимая хлеб в кулаке. Они вместе встали перед голубем. Миша что-то объяснял вполголоса.
Соня слушала. Потом протянула руку с хлебом. Голубь подумал, подошёл, склевал.
Соня ахнула так громко, что голубь улетел, но хлеб уже взял. Она смотрела на пустую ладонь с таким лицом, как будто произошло что-то грандиозное. «Ещё?» — спросила она.
«Нельзя много, — сказал Миша серьёзно. — Голубям нельзя много хлеба, вредно». Соня посмотрела на него, вздохнула по-взрослому.
«Жаль», — сказала она. Одно из немногих слов, которые она произносила чётко. «Жаль», — согласился Миша.
Они вернулись ко мне на скамейку. Соня немедленно забралась на колени. Миша сел рядом, взял яблоко из пакета.
Мы сидели в весеннем парке, я, Миша, Соня, Пончик у наших ног. Солнце грело голову. Где-то кричали другие дети.
Где-то мамы звали кого-то обедать. Я думала: запомни это, нарочно запомни. Солнце, Миша с яблоком, Соня на коленях, Пончик, который спит уже.
Тепло. Всё живые, все здесь. Запомни.
По дороге домой Миша шёл рядом со мной, Соня у меня на руках. Устала, засыпала на ходу, голова тяжёлая на плече. Пончик тащился следом, тоже усталый, но довольный.
«Мама», — сказал Миша. «Да». «Хороший день был».
«Хороший», — согласилась я. «Надо ещё так приходить». «Придём, летом каждую неделю будем приходить».
Он кивнул. Подхватил пакет с термосом, который я несла. Сам, без просьб.
«Я понесу, у тебя Соня». «Спасибо, Миша». «Не за что».
Мы шли домой. Соня дышала ровно у меня на плече. Пончик цокал по асфальту рядом.
Миша нёс термос и смотрел вперёд. Обычный вечер. Хороший вечер, домой.
Есть один момент в воскресное утро, который я люблю больше всего остального. Это когда все ещё спят, а я уже нет. Миша спит долго, выходные, позволяю ему, школа пусть подождет до понедельника.
Соня тоже пока тихо. Она умеет спать основательно, с чувством, просыпается только, когда готова. Пончик в коридоре.
Папа с мамой приедут к обеду. Я встаю, иду на кухню. Ставлю чайник.
Стою у окна, пока он закипает. Смотрю во двор. Воскресный двор тихий.
Ни детей ещё, ни машин почти. Деревья уже с листьями. Лето в полном праве.
Чайник щёлкает. Я наливаю себе чай сама, знаю сколько, без лишнего сахара. Сажусь за стол.
И просто сижу. Минут десять. Ни телефона, ни мыслей о делах.
Просто тишина, чай, утро. Это мои десять минут. Я их берегу.
Потом шаги. Лёгкие, знакомые. Миша.
Он появляется в дверях. В пижаме, волосы после сна торчат, глаза ещё сонные. Смотрит на меня.
Потом без слов подходит, садится напротив. «Доброе утро», — говорю я. «Угу».
Это значит доброе. Миша не из тех, кто разговаривает немедленно после пробуждения. Я встаю, ставлю ему тарелку с хлебом, масло.
Он начинает намазывать. Аккуратно, до краёв, без спешки. Мы молчим.
Хорошее молчание. Нам оно привычно. Потом из комнаты голос.
Высокий. Требовательный. «Мама!»
Соня проснулась. «Иду!» — отзываюсь я. «Мама!» — ещё настойчивее, на всякий случай.
«Слышу! Иду!» Я иду в детскую. Соня стоит в кроватке, держится за перила, маленькая, растрёпанная, щёки красные со сна.
Смотрит на меня с видом человека, которого несправедливо заставили долго ждать. «Ну вот я!» — говорю я. «Ма!» — говорит она удовлетворённо.
И тянет руки. Я беру её. Она немедленно хватается за мой ворот рубашки.
Это её привычка — держаться. Тёплая, тяжёлая, живая. Я несу её на кухню.
Миша смотрит на нас, дожёвывая хлеб. «Она кричала!» — сообщает он. «Я слышала».
«Я тоже слышал, через стену». «Извини». «Ничего, я уже не сплю».
Соня видит его тарелку и немедленно тянется. Миша двигает хлеб подальше, не со злобой, просто рефлекторно. «Своё дадут!» — говорит он ей.
«Дай!» — говорит Соня. «Нет!» «Дай!»
«Нет, Соня!» «Дай!» «Соня! — говорит Миша терпеливо. — Это мой хлеб, у тебя будет свой, мама даст».
Соня думает. Смотрит на меня. «Ма, дай!»
«Сейчас сделаем твой», — говорю я, усаживая её в детский стул. «Дай!» «Одну секунду».
«Дай!» «Соня! — говорит Миша. — Секунда — это вот столько». Он поднимает палец.
«Раз! — всё. Мама уже делает». Соня смотрит на палец, потом на меня, потом снова на Мишу.
Решает, что аргумент принят. «Дай!» — говорит она уже тише, скорее по инерции. Миша смотрит на неё с видом человека, у которого много терпения, но и оно не бесконечно.
«Она всегда так?» — спрашивает он меня. «Всегда». «Это когда-нибудь кончится?»
«Лет через пять». Он вздыхает, философски. «Ладно».
Я режу хлеб Соне, намазываю масло, ставлю перед ней. Она хватает руками, ложку пока признаёт не всегда, и начинает есть с таким видом, как будто это был её хлеб с самого начала, просто его медлили отдавать. Мы с Мишей переглядываемся.
Он чуть улыбается. Краешком. Я тоже.
Такое бывает между людьми, которые живут вместе давно. Этот негромкий обмен взглядами поверх стола. Ничего не говорят, всё понятно.
Мы живём вместе уже почти три года. За три года много чего накопилось. Хорошего.
Маленькие привычки, маленькие ритуалы. Как Миша кладёт ложку строго параллельно тарелке. Как Соня перед сном требует, чтобы её укрыли два раза:
