Они пошли пить кофе в ближайшую кофейню, маленькую, с запотевшими окнами и потертыми стульями, где он заказал самый дешевый американо, а она такой же, хотя карточка в потайном кармане позволяла купить все это заведение целиком.
— Знаешь, — сказал он, помешивая сахар, — мне все равно, буду я когда-нибудь богатым или нет. Хочу нормальной жизни. Воскресные завтраки, собаку какую-нибудь лохматую, человека, с которым можно просто помолчать вечером на диване, и чтобы не было неловко от тишины.
Это был пароль. Код доступа к сердцу, которое так долго держало оборону, не подпуская никого близко.
Два года Вадим проходил ее негласные тесты, не допуская ни одной ошибки, ни единого промаха. Никогда не просил денег, даже когда у него, по его словам, ломалась машина или заканчивалась зарплата. Дарил полевые цветы, купленные у бабушек, васильки, ромашки, какие-то простые травы. Объяснял, что не может позволить себе розы, но считает эти красивее и честнее.
Вырезал купоны вместе с ней, и это не выглядело унизительным или показным. — Смотри, на гречку скидка 20 процентов, — говорил он серьезно, протягивая газетную вырезку. — Ты ненормальный, — смеялась она. — Я экономный, это разные вещи.
Когда ее машина сломалась, он целую неделю делал сорокаминутный крюк каждое утро, просыпаясь в 5:30, чтобы отвезти ее на работу вовремя. — Ты сумасшедший, — говорила она, — это же бензин, время твое. — Время, проведенное с тобой, не считается потраченным, — отвечал он так искренне, что она таяла.
Снежана познакомила его с отцом, и тот мастерски сыграл роль пенсионера-прораба, якобы приехавшего из санатория в Трускавце, в старом пиджаке и с речью, нарочито пересыпанной суржиком. После ужина в дешевом кафе на окраине, куда Снежана специально повела их обоих, Федор Григорьевич отозвал дочь в сторону.
— Хороший хлопец, — сказал он негромко, чтобы Вадим не услышал, — но мягкий. Слишком слушает свою мать.
— Папа, уважение к родителям — это достоинство.
— Уважение и подчинение — разные вещи, дочка.
Она отмахнулась, списав это на извечную отцовскую подозрительность. Тогда это казалось придиркой, не более.
Мать Вадима, Лариса Аркадьевна, жила в тесной «двушке» в спальном районе Киева, заставленной хрустальными вазами и сервизами, пожелтевшими фотографиями в рамках и вязаными салфетками на каждой горизонтальной поверхности. При первой встрече она оглядела Снежану с ног до головы, медленно и оценивающе, так, как оглядывают пятно на обивке нового дивана — с брезгливым недоумением.
— Вадик у меня особенный, — сказала она вместо приветствия, не предложив гостье ни чаю, ни места за столом. — Он заслуживает лучшего. Скажи, офис-менеджер — это ведь, по сути, секретарша? Правильно я понимаю? Сколько там платят?
— Хватает, — ответила Снежана, пряча улыбку за маской скромности.
«Хватает на что? На колготки?» — читалось в глазах будущей свекрови. «Если бы ты знала, — подумала Снежана тогда с тайным торжеством. — Если бы ты только знала». И представила, как после свадьбы откроет правду, как лицо свекрови вытянется от изумления, как пренебрежение мгновенно сменится заискиванием. Наивная мечта человека, который еще верил в справедливость.
Подготовка к свадьбе превратилась в бесконечную череду манипуляций, одна изощреннее другой. Лариса Аркадьевна настаивала на огромном списке гостей — 120 человек, половину из которых Снежана никогда не видела, объясняя это необходимостью поддержать «имидж семьи». Она постоянно порывалась оплатить то цветы, то музыкантов, то украшения зала, но каждый раз ее карта не проходила. Кошелек оставался дома, а деньги застревали на переводе между банками.
— Какая досада! — вздыхала Лариса Аркадьевна, кусая губы и демонстративно роясь в сумочке. — Видимо, снова ошибка в системе.
— Ничего, я заплачу, — говорила Снежана, доставая из потайного отделения карту безлимита.
— Вадик, какая у тебя понимающая невеста!…
Обсуждение закрыто.