Константин Дмитриевич Медведев ехал от областной клиники по Центральному проспекту, намеренно отказавшись от водителя. Хотелось побыть одному, переварить слова кардиолога о повышенном давлении, подумать о том, что поставщики задерживают запчасти для сервиса на Тулака, что оборудование просит замены, что всё как-то навалилось разом. Хотя он привык разгребать завалы еще с тех времен, когда начинал с одного гаража в 92-м.
У торгового центра «Акварель» загорелся красный, и Константин машинально скользнул взглядом по фигурам между рядами машин. Привычные силуэты с картонками, с пластиковыми стаканчиками – люди, которые давно научились не замечать, как от них отворачиваются.
Женщина с переноской на груди двигалась от соседней машины к его «Крузаку». И Константин сначала почувствовал обычную, почти рефлекторную жалость. Худая, растрепанная, босые ступни на раскаленном асфальте. А потом что-то сдвинулось в груди, будто кто-то с размаху ударил кулаком под ребра.
Юля.
Он опустил стекло, не веря собственным глазам, надеясь, что ошибся, что это какая-то другая женщина с похожим овалом лица, с такими же темными волосами, только грязными, спутанными, торчащими во все стороны.
— Юля?
Она вздрогнула, подняла голову, и первым, что он увидел в ее глазах, был не ужас, не облегчение, а стыд. Острый, животный стыд человека, застигнутого за чем-то постыдным. Она инстинктивно прикрыла лицо ладонью, словно пытаясь исчезнуть, раствориться в июльском мареве. Это движение, этот жест жертвы, ударил Константина сильнее, чем любые слова.
— Папа, не надо, — прошептала она, отступая. — Пожалуйста, уезжай.
— Садись в машину.
— Я не могу, ты не понимаешь…
— Юля, садись в машину!
Позади засигналили. Кто-то нетерпеливый, кто-то опаздывающий. Кто-то, для кого эта сцена была просто помехой на пути домой. Константин не обернулся. Он смотрел на впалые скулы дочери, на ее потрескавшиеся губы, на Богдана в переноске. Внук лежал с безвольно опущенной головкой, щеки покраснели от жары.
Юля села на заднее сиденье, прижимая сына к груди, всё еще сжимая в кулаке горсть мелочи. Деньги, копейки — чья-то случайная милостыня. Константин поднял стекло, отсекая городской зной и чужие гудки, включил кондиционер на полную мощность и тронулся с места.
— Где квартира? — спросил он, стараясь говорить ровно, хотя голос предательски сел. — Где «Туссан»? Где деньги, которые я переводил тебе на счет?
Юля молчала, глядя в окно, и Константин видел в зеркале, как по ее щеке ползет слеза. Медленно, устало, словно у нее не осталось сил даже на нормальный плач.
— Максим забрал, — наконец выдавила она. — И Эмма Яковлевна. Они всё забрали. Машину, квартиру, деньги. Выгнали нас с Богданом. Сказали, если буду сопротивляться, отберут ребенка.
— Как выгнали? Квартира на тебя оформлена…
Обсуждение закрыто.