Она отступила от Киры, развернулась и почти бегом бросилась к дивану. Руки ее дрожали. Она схватила свою огромную сумку, плед, который бросила там. Движения ее были суетливыми, паническими. Она метнулась к тому месту, где оставила свои туфли, чуть не упав, нагнулась и принялась спешно их натягивать, даже не пытаясь сесть. Она забыла про свои вязаные тапочки, сиротливо лежавшие под диваном, как оставленные знамена разбитой армии. Схватив пальто, она, не попрощавшись, не взглянув больше ни на кого, рванула к входной двери, загремела замком и выскочила на лестничную клетку.
Хлопнула дверь лифта. Все.
И только тогда Роман очнулся. Он вскочил с кресла, и его лицо было искажено отчаянием и упреком.
— Кира! Зачем ты так? — закричал он, и в его голосе звенели слезы обиды. — Это же моя мама! Она пожилой человек, у нее сердце больное!
Он смотрел на нее так, будто она совершила страшное преступление. Будто это она, а не его мать, только что пыталась унизить и растоптать человека в его же собственном доме. В его глазах она была жестоким, бессердечным монстром, обидевшим старую, беззащитную женщину.
Кира молча смотрела на него. Вся та любовь, нежность, все те надежды, что она связывала с ним — все это выгорело дотла в огне этого вечера. Перед ней стоял чужой, жалкий человек, инфантильный маменькин сынок, который готов был скормить свою женщину ненасытной матери, лишь бы самому остаться в зоне комфорта.
Она ничего не ответила. Она просто подняла руку и молча указала ему на дверь. Этот жест был страшнее любого крика, любого обвинения. Он был окончательным, бесповоротным. Он означал: «Ты с ней? Так иди за ней. Ваше место там, за этой дверью, не здесь».
Роман замер. Он смотрел то на нее, то на дверь. В его глазах была паника. Он не хотел этого. Он хотел, чтобы все было как раньше, чтобы Кира была удобной и терпеливой, а мама довольна. Он хотел, чтобы она сейчас заплакала, извинилась, попросила его остаться. Но она не плакала. Она стояла прямая, холодная, как статуя, и в ее глазах не было ничего, кроме пустоты.
— Кира! — прошептал он.
Она не ответила, только чуть заметно качнула головой в сторону выхода. Он понял. Понял, что это конец. Сгорбившись, он медленно пошел к двери. У самого порога он заметил серые тапочки. Он нагнулся, поднял их, подержал в руках секунду, словно это были останки чего-то важного, а потом, так и не обернувшись, вышел и тихо прикрыл за собой дверь. Щелкнул замок.
Кира осталась одна. Тишина, нахлынувшая на нее, была абсолютной. Не мертвой, как во время ссоры, а звенящей, космической. В ней не было ничего, кроме гула холодильника на кухне и стука ее собственного сердца. Она медленно обвела взглядом свою гостиную. Свою. Она отвоевала ее. Она отстояла ее.
Ноги были ватными. Она медленно подошла к креслу, в котором только что сидел Роман, и опустилась в него. Оно еще хранило его тепло. Она провела ладонью по подлокотнику. Ничего. Никакой боли, никакой тоски. Только усталость. Бесконечная, свинцовая усталость…
Обсуждение закрыто.