И тут произошло то, чего Кира ждала. То, к чему вела вся логика этого страшного вечера. Лариса Андреевна резко, с неожиданной для ее возраста и комплекции быстротой, поднялась с дивана. Ее вязаные тапочки прошуршали по ламинату. Она не стала искать пульт. Она, как танк, двинулась прямо к телевизору. Протянув руку, она с силой нажала на кнопку выключения прямо на панели. Экран с безмятежной долиной погас, издав тихий щелчок. Музыка стихла.
Снова наступила тишина. Но теперь она была не звенящей, а мертвой, ватной. Лариса Андреевна резко развернулась и встала перед ошеломленной, но внутренне готовой ко всему Кирой. Ее лицо было в нескольких сантиметрах. Кира почувствовала кислый запах ужина.
— Иди в свою комнату! — громко, на грани крика заявила она, отчеканивая каждое слово. — Теперь эта гостиная — моя!
Тишина после этих слов стала абсолютной. Воздух замерз, уплотнился, казалось, его можно было потрогать руками. Роман вжал голову в плечи так, что его подбородок почти коснулся груди. Он застыл, как соляной столб, и его палец замер над экраном телефона, который давно погас. Он перестал даже делать вид, что он не здесь. Он был здесь, он все слышал, он был свидетелем этого унижения, этого наглого, беспардонного захвата. И он промолчал. Его молчание было громче любого крика Ларисы Андреевны. Оно было приговором. Ему. Их отношениям. Всему.
В этой мертвой, оглушительной тишине, где слышно было только тяжелое, прерывистое дыхание разъяренной женщины, Кира сделала то, что отрепетировала на кухне. Она улыбнулась. Это была странная, жутковатая улыбка. Уголки губ поползли вверх, но глаза остались холодными, абсолютно спокойными. Это была улыбка человека, который знает исход партии на десять ходов вперед. Маска вежливости, доведенная до абсурда.
— Конечно, Лариса Андреевна, — произнесла она тихим, почти ласковым, мелодичным голосом, отчего контраст с происходящим стал еще более чудовищным. Она сделала небольшую паузу, давая своим словам впитаться в воздух. — Раз гостиная ваша, то и расходы по ней теперь полностью на вас.
Лариса Андреевна недоуменно моргнула. Она не поняла. Она ждала слез, крика, ответной ругани, а услышала это… этот спокойный, деловой тон. Кира продолжила, глядя прямо в ее растерянные бесцветные глаза, все с той же обманчиво милой улыбкой:
— Это восемнадцать квадратных метров. С завтрашнего дня я начну начислять вам арендную плату — двадцать пять тысяч гривен в месяц, по рыночной ставке нашего района. Плюс, разумеется, ваша доля коммунальных платежей.
Кира говорила так, будто обсуждала погоду или рецепт пирога.
— Вы так внимательно изучали мою квитанцию, так что понимаете, о чем я. Это будет примерно две с половиной тысячи. Итого — двадцать семь тысяч пятьсот. Оплату попрошу вносить до пятого числа каждого месяца, наличными или на карту, как вам будет удобнее.
Она снова сделала паузу. Лицо Ларисы Андреевны начало медленно меняться. Сначала на нем отразилось полное непонимание, потом подозрение, что над ней издеваются.
— Ты… ты что несешь? Ты в своем уме? — прохрипела она.
— Вполне, — кивнула Кира, и ее улыбка стала еще шире. — Я очень серьезна. Вы же не хотите жить в моей гостиной бесплатно? Это было бы несправедливо. Вы же за справедливость, Лариса Андреевна? Мы все оформим официально. Договор аренды подготовим у нотариуса, чтобы все было по закону. Завтра же и запишемся на прием.
И тут все рухнуло. Спесь, наглость, уверенность в своей правоте — все это слетело с Ларисы Андреевны, как шелуха. Ее оружие — хамство, психологическое давление, игра на чувстве вины — оказалось абсолютно бессильно против холодного, бездушного языка цифр. Против ее же собственной логики, доведенной до абсурда. Перед ней была не плачущая девочка, а бухгалтер, выставивший счет. И этот счет был для нее неподъемным, немыслимым — 27 500. Эта цифра, произнесенная спокойным голосом, ударила по ней сильнее любой пощечины.
Она застыла, ее рот приоткрылся, но слов не было. Праведный гнев сменился паническим ужасом. Она посмотрела на сына, ища поддержки, но Роман сидел, опустив голову, и не двигался. Он ее не спасет.
— Я… я пошутила, — наконец пробормотала она. Голос ее был слабым, дребезжащим. Это было жалкое отступление. — Что ты, девочка, шуток не понимаешь? Вечер… устала я…
Обсуждение закрыто.