— Так-так, посмотрим, — пробормотала Лариса Андреевна, водя пальцем по строчкам. — Содержание жилого помещения, отопление, холодная вода, горячая вода, водоотведение, вывоз мусора, капитальный ремонт… Господи, сколько же всего понаписали, жулики! Итого к оплате… — Она сделала театральную паузу и громко, с притворным негодующим изумлением, прочла: — Пять тысяч восемьсот сорок три гривны двадцать копеек.
Она оторвала взгляд от бумажки и уставилась на Киру. В ее бесцветных глазах горел праведный гнев.
— Да за что же такие деньги? — воскликнула она так, будто это Кира лично напечатала эту квитанцию. — За что? У меня за мою трехкомнатную две семьсот выходит. И то я считаю, что это грабеж. А тут почти шесть тысяч за вот эту конуру, за сорок метров? Да они у вас там что, с ума все посходили?
Она потрясала квитанцией в воздухе, как прокурор неопровержимым доказательством вины подсудимого.
— Это же почти пенсия моей соседки, бабы Нюры! Она ветеран труда, между прочим. Вот так и живем. Одни в масле катаются, ипотеки свои берут, платят бешеные деньги за воздух, а другие копейки считают. Нет справедливости в мире. Нет!
Она с горечью закончила свою тираду и бросила квитанцию обратно на стопку.
И в этот момент в Кире что-то щелкнуло. Громко, отчетливо, как переключатель тумблера. Весь вечер она ощущала себя жертвой, объектом нападок, мишенью. Она злилась, обижалась, терялась. А сейчас, слушая этот страстный монолог о деньгах, о несправедливости, о чужой пенсии и своей трехкомнатной за 2700, она вдруг перестала чувствовать. Ярость и обида испарились, уступив место ледяному, кристально ясному пониманию. Она смотрела на Ларису Андреевну, на ее разгоряченное, возмущенное лицо, и видела не монстра, не тирана, а счетную машину. Человека, для которого весь мир делился на дебет и кредит, на «положено» и «не положено», на «дорого» и «дешево». Эта женщина не понимала языка чувств, не ценила уют, не видела красоты. Ее мир был миром цифр, льгот, субсидий и рыночных цен на картошку. Она обесценила квартиру Киры, потому что не понимала ее нематериальной ценности: ценности свободы, независимости, мечты. Но она прекрасно понимала ее материальную составляющую: ипотека, ежемесячный платеж, коммунальные расходы. Вот это был ее язык. Язык, на котором она только что сама, по своей инициативе, предложила поговорить.
Ключ. Вот он, ключ к решению проблемы. Он лежал прямо здесь, на поверхности. Кире только что дали в руки оружие и научили им пользоваться.
Она медленно встала.
— Я пойду поставлю чайник еще раз, — спокойно сказала она. — Может, кто-то еще чаю хочет?
Ее голос прозвучал ровно, без тени эмоций. И Роман, и Лариса Андреевна удивленно посмотрели на нее. Они, видимо, ожидали слез, оправданий, ответной ссоры. А получили это — спокойное, почти безразличное предложение выпить чаю. Кира, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла на кухню. Шаги ее были твердыми и размеренными. Она снова оказалась в своем убежище, но на этот раз не для того, чтобы спрятаться, а для того, чтобы заточить клинок.
Она прислонилась спиной к прохладной поверхности холодильника и закрыла глаза. Тишина кухни после гвалта в гостиной оглушала. В голове было тихо и ясно, как зимним утром после снегопада. Больше не было хаоса мыслей, не было обиды, душившей горло. Была только одна четкая и ясная мысль, холодная, как сталь. «Теперь эта гостиная – моя». Она еще не произнесла этих слов, но Кира уже слышала их. Лариса Андреевна обязательно их произнесет. Вся логика ее поведения вела к этому. Она уже захватила диван, уже распоряжается телевизором, уже выносит вердикты ее шторам и книгам. Финальным аккордом должно стать именно это — прямое провозглашение своих прав на территорию. Она ждала от Киры борьбы за эту территорию на своем поле — поле эмоций, скандалов, слез. На этом поле Кира бы проиграла. Лариса Андреевна была опытнее, наглее, безжалостнее.
Но что, если перевести игру на ее собственное поле? На поле цифр, расходов и квадратных метров?
Кира открыла глаза. Ее взгляд упал на магнит на холодильнике — рекламка какой-то службы доставки пиццы. Она сняла его, повертела в руках. Потом достала из ящика ручку и перевернула картонку чистой стороной вверх. Она начала считать. Мысленно, быстро, как делала это каждый день на работе.
Гостиная. 18 квадратных метров. Она помнила это из плана квартиры.
Рыночная ставка аренды комнаты в их районе, в новостройке. Кира знала ее точно. Еще полтора года назад она сама снимала такую же. Это было около 25 тысяч гривен в месяц. Может, чуть больше, но 25 — это была твердая, неоспоримая цифра. Итак, 25 тысяч.
Дальше. Коммунальные платежи. Лариса Андреевна сама обратила на них внимание. Общая сумма — почти 6 тысяч за 42 квадратных метра. Кира быстро прикинула в уме стоимость одного метра. 6 тысяч разделить на 42 — получается примерно 140 гривен за метр. Теперь умножить на 18 метров гостиной. Получается где-то две с половиной тысячи.
Итого: 25 тысяч аренда плюс две с половиной тысячи коммунальные. 27 тысяч 500 гривен в месяц.
Кира посмотрела на цифры, которые нацарапала на картонке. Они выглядели убедительно. Это не были эмоции. Это был расчет. Бизнес-план. Лариса Андреевна поймет этот язык. О, она поймет его лучше, чем кто-либо другой. Для нее, считающей каждую копейку своей льготной квартплаты, для нее, возмущающейся шестью тысячами, эта сумма — 27 500 — прозвучит как удар грома.
В груди Киры не было ни злорадства, ни мстительного торжества. Было только холодное, спокойное удовлетворение хирурга, нашедшего точное место для разреза. Она не собиралась кричать, она не собиралась плакать или что-то доказывать. Она просто предъявит счет. Вежливо, с улыбкой…
Обсуждение закрыто.