На пороге стоял сияющий Роман с тортом в руках и небольшая сухопарая женщина в строгом демисезонном пальто темно-серого цвета. У нее были гладко зачесанные назад седые волосы, собранные в тугой пучок, тонкие, плотно сжатые губы и маленькие, очень светлые, почти бесцветные глаза, которые сейчас смотрели на Киру в упор, неприветливо, оценивающе.
— Мама, познакомься, это Кира! Кира, это моя мама, Лариса Андреевна! — радостно провозгласил Роман, входя в прихожую.
— Здравствуйте, Лариса Андреевна! Очень приятно! Проходите, пожалуйста! — Кира постаралась улыбнуться как можно радушнее.
Лариса Андреевна не ответила на улыбку. Она молча кивнула, пропустив мимо ушей «очень приятно», и шагнула в квартиру. Она не разулась. Сняв пальто и повесив его на крючок с такой аккуратностью, будто это был музейный экспонат, она, не дожидаясь приглашения, прошла прямо в гостиную.
Роман, разуваясь, неловко топтался в прихожей, пытаясь разрядить обстановку.
— Вот, Кирюш, смотри, какой торт я купил! «Птичье молоко»! Как ты любишь! А это мама тебе! — Он протянул Кире небольшой букетик хризантем, завернутый в шуршащий целлофан.
— Спасибо, очень красивые, — сказала Кира, принимая цветы, но ее взгляд был прикован к гостиной.
Лариса Андреевна стояла посреди комнаты, медленно поворачивая голову и осматривая все вокруг. Ее взгляд скользил по стенам, по мебели, по шторам — в нем не было ни капли любопытства или дружелюбия. Это был взгляд ревизора, пришедшего с внеплановой проверкой. Она остановила взгляд на диване. Точнее, на той самой шелковой подушке цвета топленого молока. Секунду она смотрела на нее, поджав губы, потом подошла к дивану, взяла подушку двумя пальцами — так, словно та была чем-то грязным, — и, не говоря ни слова, брезгливо отложила ее в дальний угол кресла, почти уронив. Затем она развернулась, взяла свою объемную, видавшую виды сумку из темного кожзаменителя, которая до этого стояла у ее ног, и с каким-то демонстративным стуком водрузила ее на освободившееся место, прямо в центр диванной секции. Сумка была тяжелой, она продавила сиденье, заняв собой все пространство, предназначенное для одного человека.
Это был флаг, водруженный на завоеванной территории. Кира застыла с цветами в руках. Воздух в легких кончился. Это было так быстро, так буднично и так чудовищно оскорбительно. Она посмотрела на Романа. Он как раз вошел в комнату и, конечно же, все видел. Но он сделал вид, что ничего не произошло. Он отвел глаза, посмотрел в потолок, потом на свои ботинки, которые только что снял. Его лицо приняло то самое выражение полного неучастия, которое Кира уже начинала хорошо изучать. Он не хотел конфликта. Он хотел, чтобы все как-нибудь само рассосалось.
Тишина длилась несколько секунд, но Кире показалось, что прошла вечность. В этой тишине шелковая подушка, скомканная, засунутая в угол кресла, кричала о своем унижении. Кричала и сама Кира, но только внутри себя.
— Ну что же вы стоите? — прервала молчание Лариса Андреевна, повернувшись к ним. Голос у нее был под стать взгляду: сухой, без интонаций. — Не разуваешься, Роман, наследишь. А ужин-то будет? Я с обеда не ела.
Кира моргнула, возвращаясь в реальность. Она заставила себя улыбнуться. Улыбка получилась кривой, натянутой, как тетива лука.
— Да, конечно. Проходите, присаживайтесь. Рома, помоги мне на кухне.
Она развернулась и пошла в сторону кухни, не глядя, идет ли он за ней. Ей нужно было на несколько секунд скрыться из поля зрения этих бесцветных колючих глаз. На кухне она поставила цветы в первую попавшуюся банку. На поиск вазы не было ни сил, ни желания. Руки ее слегка дрожали. Роман вошел следом, прикрыв за собой дверь.
— Кир, ты чего? — виновато зашептал он.
— Ничего, — так же шепотом ответила она, глядя в окно. Стемнело. Панорама строящегося района превратилась в россыпь далеких огней. Красиво. Но красоты она больше не чувствовала.
— Ну ты не обижайся на нее. Она не со зла, — начал он свою обычную песню. — Просто она к порядку привыкла. У нее все по полочкам. А эта подушка… ну, она яркая слишком, может, не в ее вкусе.
«Не в ее вкусе. В моей квартире», — пронеслось в голове у Киры. Но вслух она этого не сказала.
— Я не обижаюсь, — солгала она. — Просто устала немного. Давай накрывать на стол.
Она достала тарелки. Ее любимые, белые, с тонким серым ободком. Она выбирала их целую неделю, объездив несколько магазинов. Сейчас они казались просто посудой. Обычной, бездушной посудой. Праздник, который она так старательно репетировала в своей душе, был отменен. Предстоял просто ужин. Длинный, тяжелый ужин в ее собственной квартире, которая вдруг стала для нее ареной, полем боя, где она, кажется, только что проиграла первое, самое важное сражение, даже не успев вступить в бой. Она чувствовала себя чужой в своем доме. И это было самое страшное.
Она повела их к столу, чувствуя, как ее новая светлая квартира вдруг съежилась, потемнела и стала неуютной. Стол был накрыт в гостиной. Кира решила не тесниться на небольшой кухне, а использовать пространство, которое было ее гордостью. Она расстелила на обеденном столе из светлого дерева серую льняную скатерть, поставила те самые белые тарелки с тонкой каймой, разложила тяжелые, приятно холодящие руку приборы. В центре стола в банке из-под маслин, выполнявшей роль временной вазы, стояли подаренные Романом хризантемы. Они выглядели сиротливо и казенно в своей целлофановой обертке, которую Кира так и не сняла, словно подсознательно не желая принимать этот дар как нечто настоящее, идущее от сердца.
Лариса Андреевна села за стол первой, не дожидаясь приглашения. Она отодвинула стул с таким скрипом, будто проверяла на прочность не только его, но и нервы хозяйки. Окинув стол критическим взглядом, она чуть сдвинула свою тарелку, выравнивая ее по краю стола с математической точностью, и замерла в ожидании.
Кира принесла из кухни большое блюдо с куриными отбивными в золотистой панировке и салатник, полный ярких, сочных овощей. Готовила она быстро, но аккуратно. Еда выглядела аппетитно, пахла чесноком и свежей зеленью.
— Угощайтесь, пожалуйста, — сказала Кира, ставя блюдо на стол.
Роман тут же принялся деловито накладывать матери самый большой кусок.
— Мам, попробуй, у Киры отбивные — пальчики оближешь! Нежные, сочные.
Лариса Андреевна подцепила вилкой крошечный кусочек курицы, поднесла его к губам, пожевала с сосредоточенным видом дегустатора.
— Суховато, — вынесла она вердикт, глядя не на Киру, а куда-то в сторону. — Ты, девочка, грудку, видать, берешь? Грудка — она для бульона хороша, а на отбивные надо бедрышко, без кости, там жирок, там сок. А это диетическое, для больных.
— Мама у нас специалист по мясу, — с глуповатой гордостью вставил Роман, словно это объясняло все. — Она на рынке лучше любого мясника разбирается.
Кира ничего не ответила. Она молча положила себе салат. В горле стоял ком, и есть совсем не хотелось. Она чувствовала себя провинившейся школьницей, чей труд был публично раскритикован и обесценен.
— Мы в наше время не шиковали, — начала Лариса Андреевна свой долгий обстоятельный рассказ, который, очевидно, был главной частью программы этого вечера. — Не до отбивных было. Картошка в мундире да селедка — вот и весь ужин. А счастливы были! Потому что свое, заработанное. Вот я на «Красный вымпел» пришла после техникума, девчонкой совсем, в отдел кадров. Думала, временно, а осталась на 43 года. Весь завод через мои руки прошел. И все знали: Лариса Андреевна — это справедливость. Кого на доску почета, кого в очередь на квартиру, кого на ковер к директору — все через меня…
Обсуждение закрыто.