— Отец! – крикнула мама.
Виктор Семёнович, вышедший из комнаты на голос жены, молча смерил дочь внимательным взглядом. Он никогда не был многословен, но видел и понимал всегда больше, чем говорил. Он ничего не спросил, лишь нахмурился и плотнее запахнул свой старый домашний халат.
— Конечно, доченька, проходи. Засуетилась, мама? Я сейчас чайник поставлю. С ромашкой, тебе нужно успокоиться.
Ольга прошла в свою детскую комнату, которая так и осталась почти нетронутой с тех пор, как она вышла замуж. Тот же письменный стол у окна, те же книжные полки с любимыми с детства книгами, та же кровать с плюшевым покрывалом. Она села на край кровати и только тогда почувствовала, как сильно дрожат её руки. Она была дома, в безопасности. Здесь никто не накричит на неё, не унизит, не отберёт силой то, что принадлежит ей. Здесь её любят просто за то, что она есть. От этой мысли слёзы снова хлынули из глаз, но это были уже другие слёзы. Не отчаяния, а облегчения.
Она сидела так, наверное, минут десять, пока не вошла мама с чашкой дымящегося чая.
— Вот, выпей, полегчает. – Она присела рядом и осторожно погладила Ольгу по волосам, как в детстве. — Расскажешь, что стряслось? Это Игорь?
Ольга кивнула, делая глоток ароматного чая. Тепло разлилось по телу, немного успокаивая внутреннюю дрожь. И она рассказала. Всё. Про постоянные требования свекрови, про «творческий поиск» Игоря, про свою премию, про сегодняшний скандал у подъезда. Она говорила долго, сбивчиво, иногда срываясь на плач. А мама молча слушала, и в её глазах стояла такая боль, словно она переживала всё это вместе с дочерью.
— И он просто забрал деньги и уехал, – закончила Ольга, опустошённая и обессиленная. — Оставил меня сидеть на асфальте.
— Какой же он… – начала было Людмила Ивановна, но не нашла подходящего слова. — А ты? Ты как? Сильно ушиблась?
— Колено больно. – Ольга посмотрела на ссадину. — Но это пройдёт. А вот то, что здесь… – Она прижала руку к груди. — Наверное, уже никогда.
В комнату вошёл отец. Он молча протянул Ольге пузырёк с перекисью и вату.
— Обработай, – коротко сказал он. Его лицо было суровым, а глаза потемнели. Пока Ольга промывала рану, он сел в старое кресло напротив.
— Я с самого начала ему не доверял, – произнёс он глухо. — Слишком гладко стелет. Художник… Вся его работа – на твоей шее сидеть. Я молчал, потому что ты его выбрала. Думал, повзрослеет, поумнеет… Не поумнел.
— Витя, не надо сейчас, – мягко остановила его Людмила Ивановна. — Дочке и так плохо.
— Нет, пусть слушает, – отрезал отец. — Ты терпела это семь лет, Оля. Семь лет позволяла вытирать о себя ноги. И ему, и его матери. Ради чего? Ради квартиры в ипотеку, которую сама же и платишь? Ради его тонкой душевной организации?
Слова отца были жесткими, но справедливыми. Ольга знала это. Она сама задавала себе эти вопросы сотни раз, но всегда находила оправдания: «Он изменится», «У нас же любовь», «Просто сложный период».
— Я не знаю, пап, – прошептала она. — Я, наверное, просто боялась остаться одна. Боялась признаться себе, что ошиблась.
— Одна ты никогда не останешься, – твердо сказал Виктор Семенович. — У тебя есть мы. Этот дом – твой дом, и никто, слышишь, никто не смеет тебя обижать.
Он встал и вышел из комнаты. Через минуту Ольга услышала, как он с кем-то говорит по телефону в коридоре. Голос его был тихим, но в нем слышались стальные нотки.
Ольга допила чай и посмотрела на маму.
— Мам? А как же твое обследование? Деньги-то он забрал.
— Доченька, да бог с ними, с деньгами! – Людмила Ивановна обняла ее. — Главное – это ты. Прорвемся. Найдем, займем. Не в деньгах счастье.
— Но Ольга уже знала, что занимать не придется. Она вспомнила, как в спешке собиралась с работы. Петр Валерьевич торопил ее, чтобы она успела в кассу. Она схватила первый попавшийся белый конверт со своего стола, кассир положил оттуда деньги, и она, не глядя, сунула его в сумку, а на столе остался второй конверт. Точно такой же.
— Мам? – Она посмотрела на мать, и в ее глазах блеснул огонек, которого там не было уже очень давно. — Кажется, я знаю, как нам и обследование оплатить, и Игоря с его мамочкой проучить.
Она рассказала маме про два конверта. Про то, что в том, который остался на работе, лежали направления на анализы и на консультацию к кардиологу, которые она распечатала днем, чтобы отдать маме. А еще — ее короткая записка для самой себя: «Мамино сердце. Не забыть».
— Думаешь, он не посмотрел, что в конверте? – с сомнением спросила Людмила Ивановна.
— Уверена, – усмехнулась Ольга. — Он был слишком взбешен и слишком торопился осчастливить мамочку. Схватил первый попавшийся конверт и помчался. Он даже не подумал, что я могла положить туда что-то другое. Для него я – предсказуемая, послушная Оля, которая всегда делает то, что от нее ждут.
Она встала и подошла к зеркалу. На нее смотрела уставшая и измученная женщина. Но во взгляде появилось что-то новое. Решимость. Холодная, звенящая решимость.
— Все, мам, хватит, – сказал она своему отражению. — Больше никакой послушной Оли не будет.
Она взяла телефон и посмотрела на сообщение, которое отправила Игорю: «Надеюсь, твоей маме понравится мой подарок. От всего сердца». Он до сих пор не ответил. Наверное, вовсю празднует. Что ж, тем интереснее будет финал. Она представила себе лицо Антонины Павловны, когда та вскроет конверт перед всеми гостями. Представила ее шок, ярость, унижение. И впервые за долгие годы ей не было жалко ни свекровь, ни мужа. Она не чувствовала вины, только ледяное спокойствие и предвкушение справедливого возмездия.
Она вернется в ту квартиру. Но не для того, чтобы просить прощения, а для того, чтобы забрать свои вещи и начать новую жизнь. Жизнь, в которой ее никто не будет унижать.
— Оля, может, не надо? – с тревогой спросила мама. — Они же… они могут тебе что-то сделать.
— Не сделают, – покачала головой Ольга. — Потому что теперь я не боюсь. Совсем.
Она позвонила в ту же службу такси, назвала адрес Антонины Павловны.
— Ты куда? – испуганно спросила Людмила Ивановна.
— На юбилей, – усмехнулась Ольга. — Нехорошо пропускать такое важное семейное торжество. Особенно, когда там дарят такие душевные подарки.
Праздник в квартире Антонины Павловны был в самом разгаре. Человек двадцать гостей, в основном ее подруги-пенсионерки и дальние родственники, теснились в небольшой гостиной, превращенной в банкетный зал. Стол ломился от салатов, горячего и домашних солений. Воздух был густым от смеси запахов еды, духов и легкого перегара. Сама юбилярша, сияющая в том самом бордовом платье, восседала во главе стола, как королева на троне.
Игорь ворвался в квартиру, как вихрь, запыхавшийся и немного бледный, но с торжествующим блеском в глазах.
— Сыночек, наконец-то! – всплеснула руками Антонина Павловна. — Где же ты пропадал? А где Оленька?
Обсуждение закрыто.