— Паша, ну что ты букой смотришь? Парень видный, хваткий. А главное — Надюшку любит. Посмотри, как она на него глядит.
Надя действительно глядела на него, как на божество. Ей было 27. Возраст, когда одиночество начинает покусывать за пятки, а все подруги уже выкладывают в соцсети фото с колясками. Виталик стал для нее спасательным кругом.
Свадьбу сыграли скромную. Виталик сказал: «Зачем кормить рестораны? Лучше деньги в дело пустить». Мы с Галей тогда добавили им на первый взнос на ипотеку. Это был первый звоночек. «Деньги в дело». Его дела всегда были какими-то мутными, призрачными, как туман над болотом. То он возил какие-то БАДы, то перепродавал битые иномарки, то майнил криптовалюту на балконе, отчего счетчик крутился, как бешеный, а в квартире стояла жара, как в сауне.
Но Надя молчала. Она работала главным бухгалтером в крупной логистической фирме, тянула ипотеку, покупала продукты. А Виталик «искал себя» и строил империю.
А потом умерла Галя. И Виталик понял: вот он, главный куш. Не биткоины, не перепродажи подержанных авто. Главный актив семьи Астаховых — это наша «трешка» в центре и я, старый дурак, убитый горем.
Я выехал на трассу, ведущую в область. Поток машин поредел. Снег перестал валить стеной, превратился в редкую колючую крупу. В салоне «Нивы» пахло старым дерматином и бензином. Этот запах успокаивал, возвращал в реальность. Я вспомнил, как именно они меня ломали. Это не было насилием в прямом смысле. Никто не бил меня, не морил голодом. Это было тоньше. Виталик применил тактику, которую я бы назвал терапией замещения. Он методично замещал мою волю своей.
Все началось с мелочей. Через месяц после похорон, когда я еще ходил как в тумане, Виталик приехал ко мне с мастером.
— Павел Петрович, — сказал он, тогда еще с уважением. — Мы тут решили балкон вам застеклить. А то дует, рамы старые, деревянные, сгнили все. Галина Сергеевна, царствие небесное, всегда хотела пластик.
Я вяло махнул рукой:
— Делайте.
Они поставили окна. Дорогие, качественные. Виталик оплатил все сам.
— Не переживай, отец, — сказал он, когда я потянулся за сберегательной книжкой Ощадбанка. — Свои люди, сочтемся.
Потом он поменял смесители в ванной. Потом привез новый телевизор, огромную плазму, которая смотрелась чужеродным черным монолитом в нашей уютной гостиной с коврами.
— Чтобы новости смотреть в качестве, — подмигнул он.
Я чувствовал благодарность. Я думал: вот, заботится парень. Зря я на него грешил. Надя тоже расцвела:
— Видишь, папа, какой он у меня заботливый.
Но за каждым подарком следовал крючок.
— Пал Петрович, я там телевизор брал в рассрочку… Чуть не рассчитал, — говорил Виталик через неделю, отводя глаза. — Можешь перехватить тысячи три-четыре до зарплаты?
Я давал. И пять давал. И десять. Он никогда не возвращал.
— Пап, но мы же семья, у нас бюджет общий, — говорила Надя, когда я робко напоминал о долге. — Мы же тебе окна поставили.
К лету я оказался в странном положении. Я жил в своей квартире, но перестал чувствовать себя хозяином. Виталик мог прийти без звонка, привезти каких-то людей, показать планировку. Якобы для ремонта, на самом деле — уже приценивались риэлторы.
Он начал командовать:
— Этот ковер надо выкинуть, пылесборник. Сервант этот — «совок», место занимает. Книги? Зачем вам столько макулатуры? Сейчас все в планшете читают.
Он стирал следы моей жизни, следы Гали. Он превращал наш дом в обезличенный объект недвижимости.
Однажды я застал его на кухне с рулеткой. Он мерил стену.
— Виталий, что ты делаешь?
— Да так, прикидываю, — буркнул он. — Если эту стену снести, кухня с залом объединится, студия будет. Ценник сразу на пять процентов вверх.
— Какой ценник? — я опешил. — Мы же договорились, никакой продажи.
Он посмотрел на меня, как на умалишенного. Снимок, который я запомнил навсегда: его холодные рыбьи глаза и кривая усмешка.
— Павел Петрович, ты пойми, мир меняется. Ты сидишь на золотом сундуке и жуешь сухари. Это глупо. Это экономически нецелесообразно.
«Экономически нецелесообразно». Вот как теперь называлась жизнь человека.
Тогда я впервые попытался взбунтоваться. Я позвонил Наде.
— Дочка, — сказал я твердо, — забери у него ключи. Я не хочу, чтобы он приходил сюда без тебя.
Надя приехала вечером. Она была бледной, руки дрожали.
— Папа, зачем ты так? Виталий хочет как лучше. Он старается ради нас. У него сейчас сложный период, бизнес прогорел, долги. Если мы ему не поможем, его могут убить.
Она заплакала. И я снова сломался. Слово «убить» подействовало магически. Я испугался не за Виталика, я испугался за Надю. Если с ним что-то случится, она этого не переживет.
— Ладно, — сказал я, обнимая ее худые плечи. — Ладно, пусть делает, что хочет. Лишь бы вы были живы.
Это была моя капитуляция, подписанная не чернилами, а страхом и жалостью. Самыми опасными чернилами на свете.
Сентябрь того года выдался дождливым. Сделка по продаже квартиры была назначена на 14-е число. Я помню эту дату, потому что это был день рождения Гали. Ей исполнилось бы 65. Юбилей. Вместо праздничного стола я сидел у нотариуса и подписывал договор купли-продажи.
Покупатель, тот самый бородатый айтишник, смотрел на меня с жалостью. Видимо, у меня был слишком убитый вид.
— Вы уверены?
Обсуждение закрыто.