Может, тебе в санаторий, подлечить нервишки? Я узнавал, в Трускавце есть отличные варианты.
— Не надо мне ничего, — буркнул я, — мне бы просто побыть.
— Побыть — это понятно, — кивнул он, прихлебывая чай из Галиной любимой чашки. Меня от этого передернуло, но я промолчал. — Только вот одному тебе тут тяжко будет. Квартира огромная, восемьдесят квадратов. Коммуналка зимой придет — закачаешься. Пенсия у тебя, конечно, нормальная, но зачем деньги на ветер пускать?
Надя перестала греметь тарелками. Она замерла, стоя спиной к нам, и её плечи напряглись.
— К чему ты клонишь, Виталий? — я поднял на него тяжёлый взгляд.
— Да ни к чему, Павел Петрович, просто мысли вслух. Мы вот с Надюшей в своей «однушке» на Троещине друг у друга на головах сидим, а у вас тут аэродром. Эхо гуляет.
— Виталик! — резко обернулась Надя. — Не сейчас, пожалуйста, не сейчас. Мама ещё не остыла.
— А чего тянуть-то? — он пожал плечами, но тон сбавил. — Жизнь-то идёт, Надюш. Жизнь продолжается.
В тот вечер я не придал этому значения. Мало ли что мелет язык у молодого дурака. Но семя было посеяно. Следующие три месяца превратились для меня в пытку одиночеством. Я бродил по пустой квартире, как привидение. Разговаривал с фотографией Гали на комоде. Включал телевизор, чтобы просто слышать человеческие голоса. Ночами не спал, слушал, как тикают настенные часы, громко, безжалостно отсчитывая моё время.
Надя заезжала раз в неделю, привозила продукты, быстро убиралась и убегала. У неё работа, отчёты, квартальный баланс. Я видел, что она разрывается. Она любила меня, я это знал. Но она была под его влиянием. Виталик — он такой липкий. Он умеет залезть в душу, найти там слабину и давить, давить, пока не получит своего. В мае они приехали вдвоём. Был воскресный день, я варил борщ, как учила Галя, но он всё равно получался не таким, пресным каким-то.
— Паш, разговор есть. — Виталик даже не стал называть меня по имени-отчеству. Он прошёл в гостиную, по-хозяйски сел в моё кресло, закинул ногу на ногу. — Мы тут с Надюшей подумали, схема есть верная.
Надя села на диван, опустив глаза в пол. Она теребила край скатерти.
— Какая ещё схема? — Я вытер руки полотенцем и остался стоять в дверях.
— Смотри. — Виталик достал смартфон, начал тыкать пальцем в экран. — Рынок сейчас на пике. Твоя «сталинка» стоит космос. Миллионов десять-двенадцать, если с умом подойти. Мы её продаём. Берём большую «трёшку» в новостройке в хорошем районе, но чуть подальше от центра. Там воздух чище, парк рядом, магазины. Делаем ремонт под себя и живём все вместе. У тебя своя комната — большая, светлая. У нас своя. И ещё общая гостиная.
И деньги останутся. Мы их в оборот пустим, я сейчас тему одну нашёл. Поставки стройматериалов из Китая. Через полгода удвоим капитал. Ты, батя, на старости лет в шоколаде будешь. Машину тебе обновим. «Ниву» твою ржавую на металлолом сдадим. Возьмём «Дастер» или «китайца» нового.
Я слушал его и чувствовал, как внутри поднимается холодная волна отторжения.
— Я не хочу продавать квартиру, — тихо сказал я. — Здесь вся моя жизнь. Здесь Галя.
— Галя умерла, папа! — вдруг выкрикнула Надя. Она подняла голову, и я увидел слёзы. — Она умерла, а мы живые! Ты знаешь, как мы живём? У нас кредиты, у нас ипотека за ту конуру висит. У меня сапоги третий сезон клееные. Виталик старается, крутится, но сейчас время такое сложное.
— Надюша… — Я шагнул к ней, хотел обнять, но она отстранилась.
— Нет, папа, послушай. Ты сидишь тут один, как сыч. Стены эти нюхаешь, а у нас семья рушится от безденежья. Если бы мы жили вместе, я бы за тобой ухаживала, готовила бы, давление мерила. Внуки пойдут, ты бы нянчил. Разве ты не хочешь внуков?
Это был запрещённый приём. Внуки. Мечта Гали. Она так и не дождалась.
— Семья должна держаться вместе, Павел Петрович, — мягко, как змей, прошипел Виталик. — Это же по-человечески, по-христиански. Старики с детьми, все под одной крышей. Дом — полная чаша. А так что? Ты тут загнешься от тоски, а мы там — от долгов. Кому от этого лучше?
Они обрабатывали меня месяц. Каждые выходные. Виталик привозил какие-то буклеты с красивыми картинками новых жилых комплексов. Улыбающиеся люди, зелёные газоны, счастливые старики на лавочках. Надя плакала, Надя умоляла. Надя говорила, что боится за меня. Что у меня сердце, что если мне станет плохо ночью, никто даже стакан воды не подаст.
И я сдался. Сломался. Я подумал: может, и правда, зачем мне эти хоромы? Галю не вернёшь, а Надька – единственная родная кровь. Помогу им. И сам буду не один. Если бы я знал тогда, в какую петлю я сам засовываю голову…
Покупатель нашёлся быстро. Какой-то айтишник. Молодой парень с бородой и безумными глазами, которому нужна была именно «сталинка» под лофт. Цену Виталик выставил, как и обещал, высокую. Сторговались на десяти миллионах гривен. Сделка проходила нервно. Я сидел в переговорной банка, подписывал бесконечные бумаги, чувствуя себя предателем. Мне казалось, что Галя стоит за спиной и укоризненно качает головой.
— Почему наличные? — спросил я, когда Виталик сказал, что мы забираем деньги через ячейку и везём домой. — Сейчас же всё на счета переводят. Безопасно же.
— Паш, ты как ребёнок, ей-богу, — отмахнулся зять. Он был возбуждён, потел, руки дрожали. — Какие счета?
Обсуждение закрыто.