Когда Дмитрию было всего четырнадцать лет, его жизнь изменилась навсегда в один холодный, пронизанный сыростью ноябрьский вечер. Отчим, высокий и грузный мужчина, в порыве неконтролируемого, пьяного гнева схватил его за тонкий воротник домашней рубашки и грубо выставил на крыльцо.
Следом в темноту полетел старый, потертый школьный рюкзак с несколькими наспех брошенными вещами: парой носков, свитером и смятой тетрадью. «Ты больше не мой сын!» — прокричал отчим диким, срывающимся голосом, с такой силой захлопнув тяжелую металлическую дверь, что с косяка посыпалась сухая штукатурка.
Дима стоял на пороге дома, который еще утром казался ему нерушимым убежищем, чувствуя, как ледяной осенний ветер мгновенно пронизывает его насквозь.
Он судорожно сжимал лямки рюкзака, ожидая, что дверь вот-вот откроется, ведь больше всего на свете в те секунды он ждал свою мать. Но мать не вышла попрощаться, не попыталась остановить разъяренного мужа и даже не посмотрела на сына в последний раз через окно. Лишь тусклый свет кухонной лампы погас, погрузив двор в абсолютную темноту.
В ту бесконечную ночь, сидя на холодной автобусной остановке и кутаясь в тонкую куртку, мальчик окончательно и бесповоротно понял свою судьбу.
Теперь он совершенно один в этом огромном, безжалостном мире, и никто никогда не придет ему на помощь. Никто не будет искать его с фонариком по темным улицам, и никто больше ласково не позовет его ужинать. Первые недели стали для подростка настоящим, концентрированным кошмаром, полным животного страха и глубокого отчаяния.
Оказавшись на улице без копейки денег и документов, Дмитрий спал урывками, постоянно вздрагивая от каждого неожиданного шороха. Он ночевал на гудящих вокзалах, прячась за рядами кресел, или в прокуренных подъездах многоэтажек, прижимаясь спиной к теплым батареям. Иногда ему приходилось прятаться в жутких заброшенных зданиях на окраине города, чтобы избежать нежелательных встреч с полицией. Встреча с патрулем означала неминуемую отправку в государственный интернат — бездушную систему, которой он боялся панически.
Чтобы выжить, подросток выработал жесткие правила и брался за абсолютно любую доступную физическую работу. С раннего утра он разгружал тяжелые ящики с подмороженными овощами на местном рынке, в кровь стирая свои молодые руки. Днем, вооружившись грязной тряпкой, мыл лобовые стекла машин на перекрестках, а по вечерам собирал пустые стеклянные бутылки в городских парках. Каждая заработанная гривна была на вес золота, поэтому он питался самым дешевым хлебом и старался беречь скудные средства до последней копейки.
Но самым тяжелым испытанием для неокрепшей психики были не хронический голод и не пробирающий до костей холод.
Хуже всего было чувство абсолютной, тотальной ненужности и гнетущее ощущение, что если ты завтра исчезнешь, мир этого даже не заметит. Когда другие дети, смеясь, возвращались из школы домой к теплому ужину и мягким родительским объятиям, Дмитрий сворачивался калачиком на куске картона. В такие моменты он закрывал глаза, отчаянно пытался согреться собственным дыханием и строго запрещал себе думать о завтрашнем дне.
Так прошло долгих три года непрерывной, изматывающей борьбы за собственное физическое существование на самом дне общества. Дмитрию исполнилось семнадцать, он сильно вытянулся, похудел, а его взгляд стал по-взрослому тяжелым и невероятно цепким. Он все еще выживал, но уже не просто безвольно плыл по течению: парень фанатично работал и откладывал каждую копейку в жестяную банку…
Обсуждение закрыто.