Иногда по вечерам, закончив дела в любимой мастерской, Елена возвращалась в свою квартиру. Снимала уличную обувь в тихой прихожей, проходила на светлую кухню и привычно ставила чайник на плиту. Садилась за стол с дымящейся чашкой чая и подолгу смотрела на пожелтевшие стены — на те самые, бабушкины обои, которые она так и не решилась заменить во время ремонта.
За сорок долгих лет они заметно выцвели, потеряв былую яркость, и Вера из мастерской часто ворчала: «Лена, да переклей ты уже этот ужас на что-нибудь свежее! Что ты так мертвой хваткой держишься за это старье? Давай я приду, мы с тобой вдвоем за один вечер всё обдерем и поклеим!»
Но Елена лишь упрямо качала головой. Эти выцветшие обои были неотъемлемой частью ее дома. Такой же важной, как старый скрипучий паркет в коридоре. Как тяжелые бордовые шторы на окнах. Как та самая памятная трещина на потолке в спальне, которая тянулась от хрустальной люстры к дальнему углу и так никуда и не делась.
Зинаида Петровна придирчиво выбирала их в далеком восемьдесят третьем году. Стояла в гулком хозяйственном магазине, крепко сжимая тяжелый рулон в сухих руках, и категорично заявила продавщице: «Беру этот. Желтый. Желтый — это цвет теплого, надежного дома».
Елена неспешно пила свой вечерний чай. За окном медленно, уютно темнело. Во дворе мягко загорался старый фонарь, выхватывая из сумрака голые ветви старых лип, откуда-то снизу звонко доносился беззаботный смех играющих соседских детей. Всё в этом мире было на своих правильных местах.
Ее дом был по-настоящему теплым. Пол под ногами был только ее полом. А дверь за спиной человека, предавшего ее доверие, захлопнулась раз и навсегда.
