Она кричала, пока голос не сорвался на хрип, била кулаками по земле, по мокрой весенней траве. Петр стоял поодаль, курил и не вмешивался, давая ей выплеснуть все, что копилось семь лет под коркой ненависти и гордости. «Он сам выбрал это место, — сказал он наконец, когда она затихла и только вздрагивала от беззвучных рыданий».
«Сказал, что отсюда видны огни города. Твоего города. Хотел быть поближе к тебе, даже мертвый. Я предлагал ему нормальное место, говорил: оставь денег на похороны хотя бы. А он ответил: «На себя — ни копейки. Труп есть труп, ему все равно, где лежать, а ей деньги нужнее»». Она подняла карту с надгробия, вытерла ее о пальто и спрятала обратно в сумку.
Не вернет и не откажется. Будет жить так, чтобы его жертва имела смысл. Это ее долг теперь, ее крест, ее способ сказать ему «прости». Через неделю она поехала в Белую Церковь, к родителям Егора, которых не видела с самого развода. Полтора часа на маршрутке от вокзала, мимо серых пригородов и поселков, мимо жизни, которая текла своим чередом, не зная о ее горе.
Старый частный дом с яблонями в саду, скрипучее крыльцо с просевшими досками, занавески в цветочек на окнах. Все осталось таким, каким она помнила, только постарело и обветшало, как и его хозяева. Зинаида Павловна открыла дверь, увидела Ангелину и схватилась за косяк, чтобы не упасть, побледнев так, что стали видны все вены на лице. «Господи… Линочка… Ты…».
«Здравствуйте, Зинаида Павловна. Я знаю про Егора. Я все знаю. Петр Евгеньевич мне рассказал». Старики плакали, обнимая ее прямо на пороге, втроем, вцепившись друг в друга, и она плакала вместе с ними. Впервые за семь лет они могли горевать вместе, не прячась, не притворяясь, не делая вид, что ничего не произошло.
«Он приезжал к нам за месяц до конца, — рассказывала Зинаида Павловна. — Худой, страшный, еле на ногах держался. Встал на колени вот тут, на этом самом месте, и просил прощения. За то, что уходит первым, за то, что не дал нам внуков, за то, что заставляет молчать и нести этот груз».
«Он запретил нам звонить тебе, — добавил Константин Федорович, глядя в окно, за которым качались голые ветки яблонь. — «Если позвоните — она примчится, я ее знаю, она такая. А я не хочу, чтобы она видела, как я умираю, как превращаюсь в скелет, как кричу по ночам от боли. Обещайте, что промолчите, даже если она будет вас ненавидеть»».
«Я несколько раз набирала твой номер, — всхлипнула Зинаида Павловна. — Особенно после похорон, когда Петя привез урну. Думала: позвоню, скажу хоть что-нибудь. Не могу больше молчать. Но каждый раз вспоминала его глаза, когда он брал с нас это обещание, и клала трубку. Прости нас, Линочка. Прости, если сможешь. Мы тоже потеряли сына и не могли даже поплакать вместе с тобой».
Она обняла старушку и долго не отпускала, гладя по седым, поредевшим волосам. «Нечего прощать. Вы выполнили его просьбу. Как и я выполнила, сама того не зная. Теперь я позабочусь о вас до конца ваших дней. Как он хотел бы. Как он сам бы сделал, если бы остался жив». Слухи о ее богатстве разнеслись по городу с пугающей скоростью, передаваясь из уст в уста.
Телефон разрывался от звонков. Номера, молчавшие годами, вдруг ожили, и каждый звонивший считал себя вправе на кусок ее наследства, на долю в этом нежданном богатстве. Дальняя родственница из Житомира, которая семь лет назад не одолжила ей даже пары тысяч на лекарства для матери («Линочка, сама понимаешь, у нас дети, какие деньги…»), теперь рыдала в трубку и просила миллионы на развитие бизнеса.
«Это же золотое дно, ты не пожалеешь!». Бывшие однокурсницы, шушукавшиеся за спиной, когда она подрабатывала уборщицей, теперь звали посидеть в ресторане, вспомнить молодость: «Мы же так скучали по тебе все эти годы!». Двоюродная сестра, швырнувшая ей когда-то мелочь со словами «купи себе приличную юбку, позоришь семью», теперь умоляла погасить карточные долги непутевого сына.
«Ему пальцы отрежут, Ангелина! — визжала она в трубку…
Обсуждение закрыто.