— последний источник тепла в его стремительно остывающей темноте. Недели текли одна за другой, и Егор все глубже погружался в свою странную, болезненную рутину наблюдателя из тени, который видит все, но не имеет права вмешаться. Но просто смотреть ему было мало. Он хотел защищать, оберегать, подстилать соломку везде, где только мог дотянуться, даже если она об этом никогда не узнает.
Первый звонок от Петра раздался в начале декабря, когда за окном кружила поземка, а батареи в его норе окончательно отказались греть, превратив комнату в подобие морозильной камеры. «У ее матери нашли опухоль щитовидки», — сказал Петр без предисловий. — «Операция нужна срочно. Триста тысяч гривен». Егор лежал на продавленном диване, накрытый двумя одеялами и старым пальто сверху, и смотрел в потолок с разводами.
Каждое движение давалось с трудом: позвоночник превратился в раскаленный прут, воткнутый в тело, и любая попытка пошевелиться отзывалась волной боли. «Оформи через благотворительный фонд», — прохрипел он. — «Грант на лечение для жителей области. Пусть думает, что выиграла». «Егор, это же…». «Сделай, Петя. И чтобы ни один документ на меня не указывал. Ни одна бумажка, ни одна подпись».
Через неделю Ангелина получила официальное письмо о том, что стала победителем программы поддержки населения Киевской области. Егор видел в бинокль, как она стоит у окна, прижимая конверт к груди, и плачет от счастья, от облегчения, от веры в то, что справедливость существует. Она не знала, что ее «справедливость» лежит на соседней улице и давится кашлем с кровью, глядя на нее через оптику старого армейского бинокля.
В январе случилась авария. Какой-то местный мажор на потрепанной иномарке врезался в ее скутер возле остановки и начал качать права: грозить судом за царапину на своем бампере, орать что-то про связи в полиции. Егор узнал об этом от Петра, который следил за ситуацией, и тут же достал из-под матраса пачку денег. Он хранил там наличные на экстренный случай, потому что до банкомата уже не мог дойти без посторонней помощи.
«Шестьдесят тысяч. Найди решалу, пусть этот тип сам к ней приедет с извинениями и деньгами». «Может, проще через участкового?». «Петя!» — Егор приподнялся на локте, и это движение стоило ему минуты тяжелого, хриплого дыхания. — «Я не спрашиваю, как проще. Я говорю, как надо». На следующий день хулиган действительно явился с букетом и компенсацией, бледный и притихший.
Клялся, что все было его виной и что он готов подписать любые бумаги. Ангелина потом рассказывала по телефону подруге, что наконец-то полиция начала работать как положено, что есть еще справедливость на свете. Егор слышал обрывки через открытую форточку, когда ветер дул в нужную сторону. Он улыбнулся тогда, глядя в бинокль на ее сияющее лицо, и записал в тетрадь: «Она верит в справедливость. Пусть верит. Это важнее правды».
Тетрадь он вел с первого дня в этой квартире, исписывая страницу за страницей своим постепенно портящимся почерком. Называл ее «неофициальный учет». Туда шли даты, суммы, имена посредников, схемы и стрелочки, показывающие, через кого и как проходили деньги. Через кого устроил ей собеседование в турфирму — там потребовалось три рукопожатия и один старый долг.
Сколько заплатил арендодателю, чтобы тот не выгнал ее за просрочку, когда у нее совсем закончились деньги в марте. Кому звонил, когда она три дня не выходила из дома, и свет в ее окнах не зажигался ни вечером, ни утром. «Ее свет не горит второй вечер подряд», — писал он в декабре дрожащим почерком, буквы прыгали и налезали друг на друга. — «Внутри у меня все рвется. Позвонил Пете».
«Пусть закинет ей что-нибудь, но инкогнито, слышишь? Скажи — от соседки. Если она узнает, что это от меня, выбросит все в помойку, я ее знаю. Господи, пусть она не болеет серьезно. Пусть просто простуда, пусть просто устала и легла пораньше». Петр принес тогда термос с бульоном и лекарства, сказал — от бабы Маши с четвертого этажа, мол, она увидела, что свет не горит, забеспокоилась.
Ангелина поблагодарила, удивилась доброте незнакомой соседки, которую даже в лицо не знала. А Егор смотрел через дорогу, как она пьет его бульон, сидя на кухне в накинутом на плечи одеяле, и чувствовал себя почти счастливым. Насколько вообще может быть счастлив человек, у которого внутри все разъедает невидимый огонь? Это была не бухгалтерия. Это была летопись любви, написанная умирающей рукой на дешевой бумаге.
К февралю морфин перестал помогать. Организм привык к дозе, а увеличивать ее дальше было некуда. Боль стала постоянной — тысячи раскаленных игл в позвоночнике, днем и ночью, без передышки, без надежды на облегчение. Егор кусал полотенце, чтобы не кричать. Стены в старом доме пропускали каждый звук, соседи могли услышать, начать задавать вопросы.
«Ночью снова судороги», — диктовал он Петру, потому что сам уже не мог держать ручку, пальцы не слушались. — «Хотел отрезать себе ногу, только бы прекратилось. Но тогда я стану еще уродливее. Ангелина увидит, и ее стошнит. Лучше терпеть. Записал? Хватит». Петр отложил тетрадь, и его голос сорвался на хрип: «Хватит этого бреда. Позвони ей. Один звонок, и она примчится. Она же любила тебя, черт возьми».
«Нет». «Егор, ты умираешь». «Именно поэтому — нет. Именно поэтому, Петя». Однажды ночью, в бреду от температуры, которая подскочила под сорок, он начал звать ее: «Лина, Лина, мне холодно. Обними меня». И тянул руки в пустоту, туда, где должна была быть она, где она спала когда-то, свернувшись калачиком под его боком.
Петр схватил его за запястья, пытаясь удержать на диване, не дать упасть на пол. «Я здесь. Петя здесь. Держись. Слышишь меня?».
Обсуждение закрыто.