В день развода бывший муж сунул мне карту как подачку. От унижения я швырнула ее в ящик и не прикасалась семь лет. Когда пришла в банк закрыть счет, сотрудница сказала такое, что у меня потемнело в глазах.
Но это случится потом. А тогда, в конце октября, Егор Константинович Богородский сидел в коридоре онкологического центра и смотрел, как за окном моросит мелкий киевский дождь, стекая по стеклу кривыми дорожками. Результаты МРТ лежали у него на коленях — три листа убористого текста, из которого он понял главное.
Рак позвоночника — терминальная стадия, метастазы уже расползлись по телу, как трещины по весеннему льду. Онколог, немолодой мужчина с бородкой-клинышком, говорил что-то о паллиативной помощи и качестве оставшегося времени. Но Егор его почти не слышал, потому что в голове билась одна мысль — странная, нелепая для человека, только что получившего смертный приговор.
«Я сильно изменюсь внешне?» — перебил он врача. — «Буду выглядеть как умирающий?». Онколог замолчал, явно озадаченный таким вопросом, потом медленно кивнул и начал перечислять: выпадение волос от химиотерапии, потеря веса вплоть до крайнего истощения, зависимость от морфиновой помпы. Вероятная парализация нижней части тела ближе к концу.
«Понял», — сказал Егор и поднялся, пряча бумаги во внутренний карман пиджака. «Спасибо, доктор. Вам нужно поговорить с семьей? Есть жена… Дети… Жены есть, детей нет». Егор уже стоял у двери, и голос его звучал отстраненно, точно речь шла о посторонних вещах, о погоде или курсе валют.
«До свидания». Он вышел в коридор с резким больничным воздухом, достал телефон и набрал номер Ангелины. Когда она ответила своим теплым, чуть встревоженным «Алло, Егорушка?», он улыбнулся. Губы сами растянулись, хотя внутри все окаменело.
«Родная, переговоры затягиваются, останусь во Львове до завтра. Инвесторы из Харькова приехали, никак не могу их бросить». Опять в ее голосе мелькнула досада, но тут же сменилась принятием. «Ладно, только не забудь поесть нормально, а не эти свои бизнес-ланчи на бегу».
«Обещаю. Люблю тебя». «И я тебя». Он нажал отбой и долго стоял у окна, глядя на ноябрьский Киев, на мокрые крыши Подола, на редких прохожих внизу. Решение пришло само, не как озарение, а как нечто неизбежное, выросшее из глубокого, почти звериного знания о собственной жене.
Ангелина Михайловна была женщиной, которая падает в обморок при виде крови. Когда три года назад на даче он порезался осколком разбившейся банки, она побелела так, что пришлось одной рукой перевязывать себе рану, а другой придерживать ее за плечи, чтобы не упала. Она неделю не могла прийти в себя после фильма о болезни — какая-то мелодрама, где героиня умирала от лейкемии, ходила с красными глазами и вздрагивала от каждого упоминания слова «рак».
Если она узнает, то бросит все. Карьеру, которую только начала выстраивать после института, свою жизнь, себя. Будет менять ему памперсы, видеть, как его выворачивает от боли по ночам, слышать, как он воет, когда обезболивающее перестает действовать. И этот образ разрушающегося мужа останется с ней навсегда.
Егор прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Он скорее умрет один, проклинаемый, чем позволит ей пережить этот ад рядом с ним. Следующие три недели превратились в лихорадочную подготовку. Егор продал свою IT-компанию «Детище», которую вырастил с нуля, начав с подвального офиса на Воздвиженке, конкурентам за 80 миллионов гривен при реальной стоимости в 140.
В бизнес-сообществе Киева поползли слухи:
Обсуждение закрыто.