Выпили первую. Журавлев произнес тост за сослуживцев. Стандартный тост, произносившийся в этот день в миллионах кабинетов по всей стране.
Начали есть. Журавлев ел жадно, быстро, как всегда. Навалил себе вторую порцию, не дожидаясь остальных.
Галимов ел медленнее, аккуратно. Запивал водкой. Савченко намазывал хлеб маслом, закусывал огурцами, ел плов вперемешку с капустой.
Коваленко ковырял вилкой. Выпил две рюмки, съел полтарелки. Больше не стал.
Около восьми Коваленко сказал, что ему нехорошо. Списал на водку. Он не был сильно пьющим.
Встал из-за стола. Журавлев махнул рукой: «Иди, раз слабый, мы тут без тебя справимся». Коваленко ушел к себе в комнату дежурного офицера на первом этаже.
Лег на кушетку. Это его спасло. Не потому, что он ушел раньше.
Он уже получил свою дозу. А потому, что внизу, на первом этаже, была телефонная связь. И когда через полтора часа ему стало совсем плохо, началась рвота, судороги в ногах, он сумел снять трубку и позвонить в караульное помещение.
Прохрипел два слова: «Помощь. Штаб». И потерял сознание.
Караульный прибежал через пять минут. Нашел Коваленко на полу у телефонного аппарата. Вызвал дежурного.
Тот вызвал врача, Ковалеву. Ковалева прибежала с медсумкой, осмотрела Коваленко. Пульс нитевидный.
Зрачки расширены. Рвота. Судороги.
Ввела атропин. Стандартное средство при отравлениях. Потом кто-то вспомнил: а что с начальством наверху?
Поднялись на второй этаж. Тот самый прапорщик Лыков, который обнаружил тела, открыл дверь кабинета. Журавлев.
Лицом в тарелке. Пульса нет. Тело уже остывало.
Галимов на полу. Скорчился. Пена на губах.
Мертв. Савченко на диване. Глаза открыты, будто удивлен.
Мертв. На столе казан наполовину пустой. Тарелки с остатками плова.
Три бутылки. Две пустые, одна початая. Стаканы.
Огуречный рассол в банке. Ковалева осмотрела тела. Позже она признается, что сразу поняла.
Это не алкоголь. Не инфаркт. Не пищевое отравление.
Пена на губах Галимова. Расширенные зрачки. Судорожные позы.
Все указывало на яд. Но вслух сказала другое: «Возможное пищевое отравление. Вызывайте следственную группу из Караганды».
Может быть, она хотела дать Зульфии время. А может, просто боялась. Боялась того, что начнется, когда правда выйдет наружу.
Потому что вместе с правдой об отравлении выйдет и правда о четвергах. О том, что Ковалева прикрывала. Годами.
Следственная группа прибыла из Караганды к часу ночи. Два следователя прокуратуры. Эксперт-криминалист.
Судебно-медицинский эксперт. Старший группы — капитан юстиции Касым Ержанович Джумабаев. 36 лет, казах.
Опытный следователь. До этого работал по убийствам в Караганде. Невысокий, худой, с усталыми глазами и привычкой курить одну сигарету за другой.
Джумабаев осмотрел кабинет. Тела, стол, еду. Приказал: «Все, что на столе, упаковать, опечатать, отправить на экспертизу».
«Казан в первую очередь». Потом спросил: «Кто готовил?» Ответ он получил в первые же минуты.
Все знали. Весь персонал колонии знал, кто готовил для начальства. Зульфия Ахметова, кто же еще?
В два часа ночи Джумабаев приказал: «Ахметову в изолятор. Без допроса до утра. Пусть дождется результатов экспертизы».
Но идти за Зульфией не пришлось. Когда конвоиры пришли на кухню, она была там. Сидела на табурете, чистила картошку к завтраку.
Нож в правой руке, картофелина в левой, ведро с очистками у ног. Монотонно, спокойно, будто ничего не случилось. Конвоир сказал: «Ахметова, на выход! В изолятор!»
Зульфия подняла голову. Посмотрела на него: «Завтрак почти готов. Дадите доделать?»
Конвоир опешил. Потом мотнул головой: «Нет, пойдем». Зульфия положила нож и картофелину на стол.
Встала. Вытерла руки о фартук. Развязала фартук, повесила на гвоздь у стены.
Пошла к выходу. У двери обернулась. Посмотрела на кухню, на котлы, на печь, на стол, за которым три года резала, мешала, солила.
Потом вышла. Больше на эту кухню она не вернулась. Первый допрос…
