— спросил судья, не в силах удержать уголки губ от улыбки.
«Звоню», — ответила она тоненьким, но удивительно твердым голосом.
«Кому звонишь?» — настаивал судья, позабавленный чистой дерзостью ребенка.
«Кому хочу», — сказала она, и именно тогда раздался взрыв смеха.
Именно тогда Борис начал искать утешение в потолочных плитках, а адвокаты поняли, что серьезность здания суда была на мгновение отменена. Даже Константин Фадеев, владелец украденного телефона, открыл рот, чтобы возмутиться, но затем закрыл его, решив, что благоразумнее будет промолчать перед лицом такого чистого детского неповиновения.
«Звони кому хочешь», — сказал судья Геннадий. Его голос все еще дрожал от веселья, когда он смахнул с глаза слезу смеха. «Звони кому хочешь, маленькая леди».
Он сделал широкий жест рукой, приглашая весь зал стать свидетелем того, как ребенок пользуется своим правом голоса. Зал замер в ожидании, захваченный редким моментом легкомыслия. Но затем на другом конце ответили. И смех стих.
Он не оборвался в одночасье, как свеча, задутая порывом ветра. Вместо этого веселье истекало медленно, как огонь, лишенный топлива, пока судья осознавал, что в воздухе повисло нечто глубокое. Улыбка Геннадия Миронова превратилась в тонкую линию, его густые брови поползли вверх к линии роста волос. Весь зал, который еще секунду назад был наполнен самой искренней радостью, какую эти стены слышали за многие годы, погрузился в удушающую тишину.
Кто-то ответил, и голос, раздавшийся из динамика, был достаточно громким, чтобы вибрировать в этой тишине. Это был голос, который судья Геннадий Миронов знал лучше, чем стук собственного сердца. Это был голос его дочери Ирины.
«Мила, Мила, малышка, это ты?» — произнес голос женщины, которая не разговаривала со своим отцом более двух лет, дочери, которая переехала в другой регион и заблокировала его номер на всех своих устройствах.
Судья сидел как вкопанный, его рука все еще застыла в воздухе после жеста, словно актер, который внезапно забыл все слова своей роли. Глаза всех присутствующих теперь были устремлены на него так же пристально, как и на ребенка.
Ирина сказала ему во время их последнего разговора, что больше никогда не хочет его видеть, пока он не осознает всю тяжесть своих ошибок. И вот теперь ее голос заполнял его зал суда, принесенный туда ребенком, которого он едва знал.
Теперь Мила держала телефон обеими руками, не сводя с судьи взгляда, полного абсолютного непоколебимого внимания.
«Мамочка!» — воскликнула Мила. И по этому единственному слову зал понял, что это больше не комедия.
Чтобы понять, что происходило в том южном зале суда в один из октябрьских вторников, нужно было вернуться на несколько лет назад. Нужно было вернуться в личный кабинет судьи Геннадия Миронова знойным августовским днем, когда влажность была настолько густой, что в ней можно было задохнуться, а кондиционер решил сломаться именно в этот момент…
