«Ваша бабушка наготовила такой пир из улик, что гости рискуют объесться еще на стадии закусок, так и не дождавшись десерта». Дмитрий Владимирович расположился в первом ряду, поджав губы, рядом со своим защитником. Тот лихорадочно перекладывал бумаги с видом человека, пытающегося собрать пазл, в котором явно не хватает половины деталей.
Казарин аккуратно выкладывал карты на стол, начав с медицинских справок и закончив тем самым видеообращением, где бабушка с пугающим хладнокровием диктовала условия игры. Когда же в ход пошли записи скрытой камеры, адвокат истца попытался изобразить праведный гнев, лепетая что-то про манипуляции над сознанием пожилого человека. Судья, женщина со взглядом, способным заморозить кипяток, оторвалась от экрана и задала вопрос, в котором уже слышался приговор.
«Позвольте уточнить: вы действительно хотите убедить меня, что женщина, самостоятельно освоившая облачные технологии и выстроившая двухканальную систему передачи данных, не понимала, что делает? Придется выбирать: либо ваша подопечная была гением контрразведки, либо она просто знала цену своему окружению. Обе версии не в пользу вашего иска».
Зал отозвался коротким смешком, а Казарин довольно шепнул Ксении, что с удовольствием продал бы билеты на встречу бабушки с этой судьей в реальной жизни. Оппонент Дмитрия Владимировича внезапно потерял дар речи, и дело было закрыто быстрее, чем остывает чай в кабинете адвоката. Ксения просидела все это время статуей, понимая, что бабушка защитила ее даже из того мира.
Дмитрий Владимирович вылетел из зала первым. Дверь за ним закрылась с тем самым деликатным щелчком, который красноречивее любого грохота свидетельствует о полном и окончательном поражении. В июне, когда страсти по наследству начали покрываться пылью, на экране телефона высветилось имя матери, заставив Ксюшу помедлить перед ответом.
Она сбивчиво сообщила о своем уходе от отца, пытаясь выставить себя жертвой его обмана. Женщина утверждала, что лишь сейчас осознала масштаб его лжи про деньги и бабушкину путаницу в мыслях. «Мама, не надо, я видела все своими глазами на той самой записи из декабря».
«Ты сидела за столом и выбирала не между правдой и ложью, а между совестью и тем, что скажут соседи в очереди за хлебом. Хочешь, я пришлю тебе тайм-код, где твое молчание стоит дороже всего дома?» Наступила тишина, прерываемая лишь прерывистым дыханием Анжелы Павловны.
В этом тяжелом беззвучии, растянувшемся на вечность, уместились все несказанные слова и тридцать лет послушного притворства. «Знаю, — наконец выдавила она, и голос ее прозвучал так, будто она долго репетировала эту фразу перед зеркалом. — Я все знала, и мне стыдно, Ксюш».
«Так тошно, что я по ночам неприкаянно брожу по комнатам, и мне кажется, будто даже обои на меня смотрят с осуждением. Я не прошу, чтобы ты меня сейчас же бросилась прощать. Я просто прошу: можно мне когда-нибудь приехать? Не прямо сейчас, когда все еще горит, а когда-нибудь потом, через год или через два».
«Просто посидеть рядом и помолчать, ничего не объясняя, потому что объяснение все равно выглядит как оправдание». «Ты звонишь, потому что у тебя совесть проснулась, или потому что ты в этой партии просто проиграла?» Анжела Павловна замолчала надолго, и Ксюша не стала услужливо заполнять эту паузу, позволив ей повиснуть в воздухе тяжелым пыльным ковром.
В этой тишине решалось что-то такое, что никакими словами все равно не исправить. «И то, и другое», — честно ответила мать. «Если бы только совесть, я бы, наверное, решилась позвонить гораздо раньше»…
