Завещание оформлено идеально, свидетели на месте, справки собраны, а запись лишь подтверждает железную волю завещателя. Она просто очень не любила, когда ее держат за дуру. И сделала все, чтобы дураками не выглядели мы в суде».
«Но ваш отец, судя по его решительному настрою, явно готовится к прыжку на амбразуру и будет бороться до последней копейки». В начале февраля предсказание сбылось в виде судебной повестки, заставив Ксению звонить адвокату, даже не успев освободиться от верхней одежды. «Он все-таки решился, Геннадий Львович, и требует признать завещание бумажкой на основании того, что я якобы взяла бабушку в заложники и диктовала ей условия».
«Было бы странно, если бы человек, семь лет грезивший турецким берегом за счет материнских квадратных метров, внезапно проявил благородство. Пусть развлекается, ведь у нас в руках козыри. А у него лишь уязвленное самолюбие мужчины, которого обхитрила собственная мать».
Вскоре позвонила нотариус Медведко, чей рассказ заставил вечно хмурого Казарина впервые за все время знакомства издать нечто похожее на смех. Оказалось, за неделю до иска Дмитрий Владимирович пришел к ней в контору и сорок минут пытался продать идею о старческом слабоумии матери. «Он сидел передо мной с таким скорбным видом, будто сам верил в свои сказки про спутанное сознание и внучку-террористку», — рассказывала Зоя Васильевна с интонацией человека, видевшего слишком много человеческой низости.
«Пытался подговорить вас изменить показания или просто жаловался на жизнь?» — уточнил адвокат. «Пытался получить подтверждение неадекватности, но я быстро охладила его пыл. Напомнила, как Клавдия Петровна без единой бумажки процитировала номер своего паспорта и поправила мою ошибку в кадастровом номере».
«Если это и есть безумие, то я мечтаю о такой же спутанности сознания к своим семидесяти годам. Он покраснел и вышел, даже не найдя в себе сил громко хлопнуть дверью». Ксения пересказала это Казарину, и на его лице отразилось то самое специфическое удовлетворение, которое посещает юристов при виде редкой глупости оппонента.
«Типичная попытка давления, которая только расширяет наш арсенал доказательств. Поразительно, как люди, замышляющие аферу, умудряются так работать на победу своего противника. Если ваш родитель решит выкинуть что-то еще, не мешайте ему, Ксения Дмитриевна, ведь такая вовлеченность в собственный проигрыш заслуживает уважения».
Утро заседания началось с глажки блузки на той самой доске, где красовалось пятно от утюга, оставленное бабушкой в порыве любви к огородным работам. Завтрак не шел в горло, так что кофе и половина печенья достались коту Пушку. Питомец взирал на суету с нескрываемым презрением существа, не знающего проблем крупнее пустого блюдца.
Попугай Проша, оценив парадный наряд хозяйки, выдал свое коронное про Турцию, на что получил строгий наказ молчать. «Проша, сегодня не тот день для твоих географических открытий». «Район поднимается», — философски заметила птица, словно предчувствуя скорую смену власти в отдельно взятом наследственном деле.
В судебных коридорах уныло гудели лампы, одна из которых нервно подмигивала посетителям через равные промежутки времени. Линолеум был протерт в центре до самого основания тысячами ног, искавших правды или алиментов. Список заседаний висел на стене сиротливо, держась на трех кнопках из четырех, и Ксюша почувствовала, как по спине пробежал холодок официальности.
«Волнуетесь, Ксения Дмитриевна?» — спросил Казарин, деловито раскладывая папки. «Есть немного, но это пустяки. Я вот переживаю, что шоу закончится слишком быстро, и я не успею развернуть все наши записи»…
