«Люди делятся на два сорта: одни приезжают хоронить, другие — делить. Первые плачут в тряпочку и про цветы спрашивают, а вторые голосят на публику и цену гроба выясняют. Твоя бабуля, Царство ей Небесное, трижды ко мне заходила, и каждый раз — только про цветы».
Через пару дней она зашла в бабушкин дом за вещами. Проша встретил ее пронзительным воплем: «Ксюшенька приехала!» Тут же, без тени сомнения, переходя на резкий голос отца: «Мам, а дом-то пустой стоит», заставив ее застыть в прихожей.
Ксения посмотрела на птицу и коротко бросила: «Проша, цыц!» Тот моргнул и неожиданно ответил бабушкиным тихим голосом: «Знаю, Дима». Простояв так несколько секунд, вцепившись в косяк, Ксюша наконец прошла на кухню.
Под щербатой сахарницей обнаружился конверт с ее именем. Внутри лежали три страницы письма, медицинские выписки за семнадцатый год и флешка. Читая это стоя, прямо в куртке, Ксюша чувствовала, как мир вокруг не рушится, а словно пересобирается заново.
Он выставлял напоказ старый, давно знакомый каркас, который она просто боялась видеть. «Ты всегда была той, кто не уходил», – писала бабушка. «Когда после инсульта мне было страшно, ты просто сидела рядом, не глядя на часы».
Из справок выходило, что отец за полтора месяца реабилитации заглянул к матери всего раз. Голосовые сообщения на флешке подтверждали: за семь лет сын звонил только за деньгами или чтобы поторговаться о продаже дома. Дослушав последнюю запись, Ксюша захлопнула ноутбук.
Уронив голову на руки, она закричала в пустоту дома, впитавшего в себя годы этого горького молчания. Она кричала так исступленно, как не позволяла себе за все годы работы. Спустя минуту Ксюша вытерла лицо рукавом и, открыв чистый файл, озаглавила его «Журнал доказательств».
На отпевание в маленьком храме собралось больше шестидесяти человек. Дмитрий Владимирович с Анжелой Павловной, опоздав на добрых двадцать минут, эффектно заняли первый ряд: он в отутюженном черном костюме, она — в жемчугах. Ксюша все это время сидела далеко позади.
Отец Петр негромко говорил о вере и о том саде, который Клавдия Петровна возделывала до последних дней. А Дмитрий Владимирович усердно промокал глаза платком, разыгрывая роль безутешного сына перед почтенной публикой. Когда служба закончилась, в дверях появилась нотариус Зоя Васильевна Медведко.
Это была сухая женщина в строгом пальто, сжимающая в руках конверт с тяжелой сургучной печатью. «Это письмо Клавдия Петровна оставила незадолго до конца, — объявила она, — распорядившись вскрыть его при определенных свидетелях». На конверте четким почерком значилось: «Если сын мой, Дмитрий, здесь, вслух не читать, отдать Ксюше лично».
«Это материнская рука! — вскинулся Дмитрий Владимирович. — Я имею полное право знать!» «Воля покойной была предельно ясной», — отрезал отец Петр с той спокойной твердостью, что приходит с годами разговоров о вечном. «Сядьте уже, Дмитрий Владимирович».
Выйдя на воздух, Ксюша пробежала глазами строки на плотной серой бумаге и узнала то, о чем бабушка промолчала в первом письме. Дом отписан ей, все заверено, копии у адвоката и нотариуса. «Дима будет беситься, — гласили синие чернильные строчки. — Скажет, что я из ума выжила, а ты подбила».
«Пускай, теперь у тебя есть чем его заткнуть». На поминках, когда за столом в бабушкином доме теснились два десятка человек, Ксюша встала и твердо объявила, что пришло время узнать правду. Дмитрий Владимирович тут же дернулся, перебивая: «Ксюш, ну не сейчас же, имей совесть».
«Клавдия Петровна сама просила свидетелей», — донесся от стены голос отца Петра. «Сидите». Ксюша зачитала письмо ровно, без эмоций, давая звучать только бабушкиному голосу…
