Она считала, что бабушка заслужила, чтобы весть о ее уходе была принята целиком, без паники и купюр. «Мучилась?» — хрипло спросила Ксюша. «Нет, глубокий наркоз, она и не поняла ничего».
«В без четверти десять сердце остановилось. Реанимировали двенадцать минут, но, извините, сделать ничего не смогли». Выпросив десять минут тишины, Ксюша вошла в палату и опустилась на стул у кровати.
Она сжала еще сохранившую живое тепло бабушкину ладонь и вгляделась в лицо. С него внезапно стерлись и былая хитрость, и нежность, и привычное упрямство, оставив одну лишь абсолютную, непостижимую неподвижность. «Я все сделаю, ба, как ты просила, сделаю», — едва слышно прошептала она, прежде чем выйти в коридор и набрать номер отца.
«Пап, бабушка умерла», — произнесла она чужим, надтреснутым голосом. Девушка удивлялась тому, как легко эта фраза слетает с губ, не заставляя ее немедленно рухнуть на пол. «Ну, ясненько, — отозвался Дмитрий Владимирович после тяжелой паузы. — Давай так: завтра все решим, окей?»
«Кто там придет, что почем? Ты пока по ценам пробегись, разузнай там все». «Пап, ты приехать-то не мог, извинился бы хоть».
«Ксень, ну вот только не начинай, а? Ты же сама медик, поди, каждый день покойников видишь, тебе привычнее, проще как-то. Что ты хочешь-то, чтоб я там в коридоре выл на всю больницу?»
Разговор не продлился и минуты. Ксюша сделала скриншот вызова и, убрав телефон, набрала матери: «Мам, бабушки больше нет». «Ох, Господи, — выдохнула мать. — Ну, может, отмучилась, Ксюш?»
«Болела ведь, страдала столько». «Да не страдала она, мам, осложнение это всё за пару часов случилось. Она до последнего дня на своих ногах была, понимаешь?»
«Ой, ну я же не знала. Давай завтра, ладно, поздно уже, сил нет». В трубке воцарилась тишина, и Ксюша, вернувшись в пустую квартиру, долго сидела за кухонным столом при слабом свете лампы над плитой.
Она составляла список дел вместо того, чтобы дать волю слезам. Утренний звонок отца застал ее уже на ногах. «Ксень, слушай, ты там пристрой как-нибудь похороны эти, а?»
«У меня на работе завал полный, не вырваться. Ты же там рядом, тебе сподручнее будет». «Пап, я работаю вообще-то, смена за сменой».
«Ну вот в перерывах и покрутись. Ты же в Одессе, тебе и карты в руки». Она поехала к Евгению Степановичу Чалому, грузному директору ритуальной службы, который имел привычку вдумчиво вертеть в толстых пальцах карандаш, подбирая нужные слова.
В его кабинете, пропахшем свежей типографской краской и воском, на фоне унылого православного календаря доживал свой век пыльный фикус. Растение явно не видело воды с прошлого лета. Чалый разложил перед ней листы, испещренные до боли знакомым, четким бабушкиным почерком.
«Клавдия Петровна все сама устроила, — глухо пробасил он. — И место на кладбище, и отпевание — все расписано. Мне только исполнить осталось». Ксюша молча разглядывала идеально ровные строчки.
От этой пугающей предусмотрительности в горле наконец встал тот самый ком, который она сдерживала всю ночь. «А родители ваши будут как-то помогать?» — осторожно уточнил Евгений Степанович. «Отец считает: раз я работаю с умирающими, то мне и возиться».
Чалый снова крутанул карандаш, глядя на девушку поверх очков с какой-то горькой мудростью. «Деточка, я в этом деле двадцать лет с гаком. И знаешь, что понял?»..
