«Еду», — Ксюша на автомате записала диагноз на салфетке не потому, что забыла термины за одиннадцать лет практики, а просто чтобы занять руки и не дать панике захлестнуть горло. Она набрала отца: четыре гудка, сброс. Набрала мать: шесть гудков, сброс.
Девушка скинула обоим сообщение в мессенджер. «Бабушка в реанимации, состояние крайне тяжелое, вы нужны сейчас». Две серые галочки мгновенно посинели, подтверждая прочтение, но экран оставался чист.
Ксюша бросила телефон на пассажирское сиденье и рванула с парковки. Уже на первом светофоре экран мигнул. Она на секунду поверила, что отец сорвался, что он будет рядом, что хоть сейчас не бросит.
Но сообщение от Дмитрия Владимировича пришло только через полчаса. «Ксень, ну ты же уже там, разберешься, я завтра наберу». Ксюша перечитала это раз, другой, пока стояла в глухой пробке.
С третьего захода слова отца окончательно перестали быть ответом, превратившись в будничный, брошенный мимоходом приговор. Припарковавшись у больничного корпуса и быстро миновав приемный покой с его специфическим запахом хлорки, Ксения получила бумажный квадратик пропуска. Она опустилась на жесткий пластиковый стул, замирая лицом к длинному, залитому мертвенным светом коридору, ведущему прямиком к операционным.
Время, которое прежде неслось рвано и лихорадочно, внезапно застыло. Оно превратилось в липкую, густую субстанцию, где каждая минута ощущалась тяжелым, неподъемным часом. Спустя бесконечные два часа Клавдию Петровну наконец повезли в операционную.
Ксюша успела лишь выхватить взглядом мелькнувшие в дверном проеме бабушкины ступни, сиротливо торчавшие из-под казенной зеленой простыни, и знакомый с детства большой палец с характерно искривленным ногтем. Двери захлопнулись с глухим стуком, оставив после себя лишь вакуум ожидания. Раз в полчаса она отправляла родителям короткие отчеты: «оперируют», «пока там», «все еще идет».
Хотя синие галочки подтверждения загорались на экране почти мгновенно, эта холодная синева без единого ответного слова ранила больнее самого откровенного игнорирования. Пожилая медсестра с мягким, тронутым печатью усталости лицом остановилась рядом, сочувственно склонив голову. «Вы тут одна, милая, из своих-то приедет кто?»
«Родители уже едут», — отозвалась Ксения. Эта ложь сорвалась с губ так буднично, что ей сделалось жутко от осознания того, как ловко она научилась выгораживать их, подчиняясь многолетнему рефлексу. Подойдя к кофейному автомату, она скормила ему монету и получила взамен картонный стаканчик с мутной бурой жижей, напоминающей нечто среднее между пережженным цикорием и техническим растворителем.
Кипяток обжег язык до слез, но Ксюша даже не поморщилась. Она подумала, что этот честный, горький напиток подходит моменту куда больше любого нормального кофе, пока там, за стеной, хирурги борются за жизнь бабушки. Стакан она так и не выбросила, сжимая его в ладонях просто ради того, чтобы чувствовать хоть какое-то тепло, заменяющее человеческую руку, которой рядом не оказалось.
Сидящая по соседству женщина, измученная ожиданием новостей о муже, негромко произнесла: «Ждать в одиночку — самое паршивое дело, не по-людски это как-то». Ксюша лишь коротко кивнула, поспешно отворачиваясь к своему углу, чтобы никто не успел заметить, как предательски изменилось ее лицо. Около десяти вечера из операционной вышла Екатерина Павловна Маркова.
Ксюша поняла все еще до того, как хирург подняла на нее глаза. Одиннадцать лет работы в хосписе научили ее безошибочно узнавать эту специфическую тяжесть в плечах и то невольное замедление шага, которое случается у врачей перед встречей с родными. «Ксения Дмитриевна», — начала Маркова, и хотя после этих слов все стало предельно ясно, Ксюша заставила себя выслушать каждое предложение до конца….
